— Согласен, вид потрясающий. В городе такую красоту хрен поймаешь.

— Слушай, а кто готовил эти лосиные стейки? — поинтересовался он, отправляя в рот очередной кусок.

— Моя работа. Не слишком сырые?

— Нет, что ты, я как раз люблю с кровью. Просто идеально.

Мы общались на удивление легко и непринужденно, учитывая, что познакомились всего пару часов назад. Природа умеет сближать людей, за это я и обожаю наши места здесь, в Мускоке. Но в то же время эта внезапная легкость меня немного настораживала — я уже отвык от чувства комфорта рядом с кем-то новым.

Уэстли был чертовски хорош собой, да и по первому впечатлению казался человеком глубоким и разносторонним — все-таки нейрохирург, это вам не шутки.

В том, как мы молча сидели и смотрели на закат, было что-то очень интимное. Я невольно вспомнил, когда в последний раз вот так же провожал солнце с кем-то вдвоем. Это было с моим покойным мужем. Порой меня накрывала глухая тоска, стоило только оглянуться на все то прекрасное, что мы разделили вместе. Наверное, если бы я мог как-то стереть эти воспоминания, жить было бы гораздо проще.

— Рождество было любимым временем года моего покойного мужа, Райана, — вдруг произнес я, повинуясь внезапному порыву открыться и стать ближе к Уэстли.

— Должно быть, сейчас для тебя это праздники со слезами на глазах, — мягко отозвался Уэстли.

— Знаешь, несмотря на то, что после его ухода прошел уже не один год, я долго не мог отделаться от мысли, что со мной что-то не так, раз я до сих пор так много о нем думаю. Мне казалось, что мои внутренние демоны — те самые, что нашептывали, будто без него я уже не чувствую себя полноценным мужчиной, — никогда не оставят меня в покое. И я просто устал вариться в этих мыслях.

— А время… оно хоть немного залечило эти раны?

— Мне казалось, что становится легче. Как раз исполнилось ровно десять лет с его смерти. В первые несколько лет я всерьез боялся, что сойду с ума от того, как бешено мне его не хватает. Все, что я мог делать, — это пытаться отпустить ситуацию и надеяться на лучшее. Надеяться, что когда-нибудь я приду к абсолютному миру с тем фактом, что его больше нет в моей жизни.

Уэстли доел все, что было на тарелке, и опустил ее на траву рядом с собой. Затем он чуть распахнул укутывавший его плечи плед, достал бутылку вина и сделал глоток прямо из горлышка.

Я не планировал изливать душу первому встречному и говорить о смерти, но этот парень был хирургом, так что я резонно рассудил, что такие темы его вряд ли шокируют.

— Мне очень жаль твоего мужа, Клейтон. От чего он умер?

— Он… сгорел от СПИДа. Те недели, что его выхаживали в реанимации перед самым концом, стали худшим кошмаром в моей жизни.

— Современная медицина сделала колоссальный шаг вперед, — заметил Уэстли. — Качество жизни людей с ВИЧ и СПИДом сейчас несопоставимо с тем, что было даже каких-то пять лет назад.

— Райан люто ненавидел то клеймо, которое общество вешало на этот вирус. Тем более что он заразился совсем молодым. Его изнасиловали, и он никак не мог контролировать то, как этот вирус перевернет всю его жизнь. Когда мы только познакомились, это было буквально первое, что он мне о себе рассказал. Я видел, как тяжело ему далось это признание. И когда мы начали встречаться, мне пришлось порвать связи со многими друзьями и родственниками, которые позволяли себе косые взгляды и предрассудки в его адрес.

Уэстли протянул мне бутылку красного вина, и я сделал хороший глоток.

Я вдруг поймал себя на мысли, какое это облегчение — вот так спокойно говорить о покойном муже теперь, когда утекло столько воды. И все же время залечило лишь часть моих ран.

— В своей практике я постоянно сталкиваюсь с людьми, которые проходят через самые страшные испытания в жизни, — задумчиво произнес Уэстли. — И то, какими стойкими они оказываются, мотивирует меня самого становиться лучше. Некоторые люди действительно сделаны из стали, их невозможно сломать.

— Мой муж тоже был врачом.

Уэстли кивнул, отпивая вина, и выжидающе посмотрел на меня, давая понять, что готов слушать дальше. Но я пока не был уверен, стоит ли вываливать все подробности о Райане на человека, которого я едва знаю.

— И в какой области он специализировался?

— Военный медик. Мы на флоте и познакомились.

— Мощно, — уважительно протянул Уэстли. — Нужен особый склад характера, чтобы пойти в боевые медики. Видеть весь этот ужас и травмы на войне — тяжелейшее испытание.

— Думаю, тебе на операциях тоже частенько приходится сталкиваться с тяжелыми вещами.

— В каком-то смысле да. Я научился выстраивать внутреннюю ментальную броню, чтобы абстрагироваться от того, что вижу на операционном столе, но порой бывает чертовски трудно.

— И как тебя вообще занесло в хирургию? — поинтересовался я. — У вас это семейное? Врачи в роду были?