Женщина поклонилась и почти выбежала.

Селеста тихо сказала:

— Арман, если ты позволишь бывшей жене устраивать допросы в комнате больного ребёнка, двор завтра будет смеяться над домом Вейр.

— Двор уже смеялся сегодня, — ответил он.

Элиана почувствовала, как эти слова ударили и по ней тоже. Да. Смеялся. Над ней.

Арман, кажется, понял это слишком поздно. Его взгляд на миг коснулся её лица, но она отвернулась к Каэлю. Сейчас не время требовать сожаления. Сожаление ничего не меняло.

Мальчик устал. После вспышки от фигурки его дыхание снова стало поверхностным. Нужно было убрать лишних людей, уменьшить страх, дать ему покой, но не оставить без наблюдения. Она могла сказать это без инструкций, простыми словами.

— Ему нужно тихое место и меньше людей вокруг, — сказала Элиана. — Без магических вспышек. Без подарков. Без споров над кроватью. Он слишком устал.

Терион, к удивлению, не стал спорить. Только кивнул, глядя на ребёнка совсем иначе.

— Я могу проверить комнату на посторонние знаки, милорд, — сказал он.

— Без применения к нему магии, — резко добавила Элиана.

Лекарь посмотрел на неё с раздражением, но сдержался.

— Без применения к наследнику.

Арман кивнул.

— Проверь. Всё, что принесено сегодня, убрать из детской. Каждую вещь — отдельно. Ниру не трогать. Слуги остаются под надзором, но без наказаний, пока я не разберусь.

Селеста сделала шаг к нему.

— Арман, ты не можешь всерьёз подозревать мой подарок.

— Я подозреваю всё, что заставляет моего сына кричать.

Это был первый настоящий удар по ней.

Селеста выдержала его, но в глазах на миг появился блеск. Не слёзы. Злость.

— А её ты не подозреваешь?

Она указала на Элиану уже не так мягко, как раньше.

— Женщину, которая сегодня потеряла всё? Которой выгодно стать незаменимой? Которая вдруг, именно после развода, оказалась единственной, кто “понимает” болезнь наследника?

Арман молчал.

Элиана не дала ему ответить за неё.

— Мне невыгодно быть здесь, — сказала она. — Через несколько часов меня должны вывезти из этого дома. Я могла бы уйти, забрать то, что мне позволили оставить, и сделать вид, что ваш сын больше меня не касается. Так было бы безопаснее.

Селеста прищурилась.

— Но вы не ушли.

— Нет.

— Почему?

Элиана посмотрела на Каэля. Мальчик уже почти не держал глаза открытыми, но пальцы всё ещё цеплялись за неё.

— Потому что он позвал.

В комнате стало очень тихо.

Арман опустил взгляд на руку сына.

Селеста не нашла сразу красивого ответа, и это было маленькой победой. Очень маленькой. Но в этой ночи даже она имела вес.

Терион и младшие лекари начали осторожно осматривать комнату. Без яркой магии, почти на ощупь, используя тусклые знаки на собственных ладонях, направленные не к Каэлю, а к предметам. Элиана следила за ними напряжённо, готовая остановить, если мальчику станет хуже. Арман следил за ней.

Это было странное ощущение: ещё недавно его взгляд раздевал её достоинство перед залом, а теперь ждал от неё малейшего движения, как от прибора, которому он не доверяет, но вынужден использовать.

Время тянулось вязко.

Из детской вынесли фигурку, затем несколько лент, букет с тёмными листьями, маленькую шкатулку, которую, как выяснилось, прислали “в честь будущего союза”, и тонкое покрывало с вышивкой чужого дома. С каждой вещью Каэль дышал чуть спокойнее. Не резко, не чудесно. Но напряжение в его маленьком теле отпускало по крупице.

Элиана сидела на краю кровати, забыв, что ей никто не предлагал сесть. Корсет впивался в рёбра, перчатки мешали чувствовать руку ребёнка, голова болела от тугой причёски, но всё это было где-то далеко. Она смотрела на Каэля и думала о том, что в этом мире больного ребёнка окружили дорогими дарами, родовыми знаками, защитами, этикетом — и почти никто не спросил, чего он боится.

— Тётя Эли, — прошептал он.

— Я здесь.

— Не темно?

Она не сразу поняла.

— Ты боишься темноты?

Он едва заметно качнул головой.

— Нет. Там… в свете хуже.

Она наклонилась ближе.

— Тогда пусть будет полумрак.

Мальчик чуть расслабился.

Арман стоял у изголовья, и его лицо снова стало закрытым, но теперь это была другая закрытость. Не презрение. Не холодное решение. Скорее попытка удержать себя, когда под ногами рушилось слишком многое.