Она не посмотрела на него. Поправила край простыни у плеча Каэля, не закрывая знак полностью, но убирая ткань так, чтобы она не мешала ему.

— Я хочу сказать, что сейчас ему нужен не спор.

Арман молчал. Элиана кожей чувствовала его гнев, его недоверие, его привычку властвовать над комнатой. Но сейчас он всё же стоял рядом и не отдавал приказа вывести её. Значит, страх за сына был сильнее оскорблённой гордости.

Пока.

Дверь открылась без стука.

— Арман?

Селеста вошла так осторожно, будто боялась потревожить воздух. За её спиной виднелись лица лекарей и управляющей, вытянутые тревогой, но сама она выглядела почти безупречно. Бледное платье, светлые волосы, мягкий изгиб губ. Только пальцы выдавали напряжение: они слишком крепко сжимали край рукава.

Элиана заметила это автоматически. Как и то, что подвеска у горла Селесты теперь лежала чуть иначе, почти скрытая кружевом. Маленькая изогнутая чешуя в тонком кольце.

Похожая на знак на груди Каэля.

Не такая же, сказала себе Элиана. Не смей торопиться. Похожая — ещё не доказательство.

Селеста перевела взгляд на кровать. На руку Каэля в ладони Элианы. На распахнутый ворот. На тёмный знак. И только потом на Армана.

— Мне сказали, ты выгнал лекарей.

— Я велел им выйти, — ответил он.

— Наследник в опасности. Сейчас не время для… — она сделала паузу и посмотрела на Элиану с мягким сожалением, — для личных чувств.

Элиана не ответила. Каэль снова сжал её руку, и это было важнее.

Арман повернулся к Селесте.

— Где твоя подвеска?

Тишина стала такой плотной, что Элиана услышала, как за дверью кто-то переступил с ноги на ногу.

Селеста моргнула.

— Что?

— Покажи подвеску.

На её лице не дрогнуло почти ничего. И всё же Элиана увидела, как на мгновение изменилось дыхание: короткий вдох, едва заметная задержка.

— Милорд, — Селеста попыталась улыбнуться, но улыбка вышла тоньше прежней. — Сейчас?

— Сейчас.

Селеста медленно коснулась кружева у горла. Под пальцами блеснул тёмный металл.

— Это подарок моей семьи. Ты видел его раньше.

— Покажи.

Слово прозвучало уже не просьбой.

Селеста опустила руку. Подвеска открылась полностью: изогнутая чешуя в тонком кольце, тёмный камень в глубине, холодный блеск по краю. Похожая. Очень похожая. Но знак на коже Каэля был не украшением. Он был отпечатком — будто кто-то приложил эту форму к живому телу и оставил там тень.

Один из лекарей за дверью шумно втянул воздух.

Арман медленно посмотрел на Элиану.

В его взгляде было теперь не только недоверие. Там появилась другая опасная вещь — потребность в ответе.

— Это оно?

Элиана не хотела становиться судьёй. Не хотела брать на себя обвинение, которое могло в эту же минуту обернуться против неё. Но и отступить уже не могла.

— Похоже, — сказала она. — Но я не знаю, как это связано.

Селеста тихо рассмеялась. Даже не рассмеялась — выдохнула с обиженной мягкостью.

— Арман, неужели ты правда слушаешь её? Женщину, которая только что лишилась положения? Которая вбежала сюда после публичного развода и теперь ищет виноватых?

Элиана почувствовала, как старый зал будто снова оказался рядом. Те же взгляды. Та же ловушка. Селеста не повышала голоса, не обвиняла прямо, но каждое слово аккуратно ставило Элиану на место: отвергнутая, униженная, ревнивая, потерявшая власть.

Арман не ответил сразу.

И этого оказалось достаточно, чтобы больно кольнуло.

Он всё ещё сомневался. Конечно, сомневался. Ещё несколько минут назад он объявил всему двору, что Селеста — истинная, а Элиана — прошлое, ошибка, ненужная жена. Нельзя за один вдох принять, что, возможно, именно рядом с новой избранницей ребёнку становилось хуже.

— Милорд, — старший лекарь решился войти. Лицо его было влажным от волнения, но голос он пытался держать важным. — Позвольте сказать. Подобные совпадения возможны. Родовые знаки часто повторяют древние формы. У леди Селесты может быть родовой амулет схожего начертания, а на теле наследника проявилась одна из внутренних печатей Вейров. Бывшая герцогиня не обучена различать такие вещи.

Бывшая герцогиня.

Слово ударило по комнате нарочно. Элиана подняла взгляд на лекаря.

— Зато я обучена замечать, когда ребёнку становится хуже от ваших действий.

Он покраснел.

— Вы не обучены ничему, что касается драконьей крови.