— Не так много, как хотелось бы. Давай, с самого начала. Почему ты выставила этого урода из квартиры?

Она наливает себе чай, ждет. Ее пальцы крепко сжимают кружку.

— Сначала скажи, откуда ты знаешь, — мой голос не дрожит, не срывается.

— От верблюда, — фыркает она. — В прямом смысле слова. Этот идиот позвонил мне посреди ночи и орал, что ты чокнутая, и вся наша семейка больная на голову. Требовал, чтобы я с тобой поговорила и “вправила тебе мозги”, но у него ума не хватило хотя бы ввести меня в курс дела. Вел себя как истеричка, а не мужик.

— А ты?

— Я посоветовала ему сходить на МРТ. Судя по всему, пока он свои дома строил, ему где-то мозг цементом случайно залили, и он перестал функционировать. Так что у вас случилось?

Я делаю глубокий вдох и выкладываю ей все. С самого начала. Про работу, про заказ в “Атриуме”, про лифт, про Дениса и Ирину, про коляску, про его признание, про ребенка. Говорю монотонно, как будто читаю протокол.

Мила слушает, не перебивая. Ее лицо сначала выражает недоверие, потом шок, а затем на нем застывает холодная ярость.

— Вот же змеюка подколодная! Подруга называется, — вспыхивает она, когда я заканчиваю. — А я-то еще думала, как же странно. Живот есть, а мужика нет. Думала, он сбежал, как узнал о ее положении. Сочувствовала девчонке, а оказывается, что она та еще дрянь, а он просто кобель! Ну, ладно. С этими все понятно. А с тобой-то что?

— Со мной?

— Да. С тобой. Почему ты так спокойна? — она смотрит на меня с настоящим недоумением. — Где красные от слез глаза? Опухшие веки? Следы туши, в конце концов? Хочешь сказать, что ты не ревела этой ночью, когда впервые за столько лет легла в кровать в полном одиночестве и понимая, что он сейчас, возможно, спит с другой?

Я мотаю головой, смотрю на нетронутый завтрак. Мне кажется, если я попробую проглотить хоть кусочек, меня просто вырвет.

— Нет. Не ревела.

— Как так “не ревела”? — Мила округляет глаза. — Нет, я, конечно, все понимаю, ты у меня сильная, но ты же осознаешь, что сейчас ты просто все держишь в себе? Что не позволяешь своим чувствам вырваться наружу, потому что в тебе говорит твое стремление не рушить свое спокойствие?

— Да все не так, — мой голос звучит глухо. — Просто он ушел… и ушел. Я особо ничего не чувствую. Он все выжег своим отношением. Все. До тла.

— Да быть такого не может! Столько лет брака не могут исчезнуть без эмоций, — Мила решительно отодвигает свою кружку. — Ты просто опять спрятала свои чувства. А ну-ка, давай, посмотри на меня. Невозможно одним днем все перечеркнуть без боли. Ее надо отпустить, чтобы она не давала больше о себе знать.

Она придвигается ближе, берет мое лицо в руки и смотрит в глаза, словно пытается найти на дне хоть какую-то трещину.

— Тебе надо выплакать все, что у тебя болит, поняла меня?

— Я не хочу. У меня нет слез.

— Да как же “нет”? Думаешь, ты первая, кто так говорит на моих сеансах?

Я смотрю на сестру. Мила уже три года работает психологом и отдает этому всю свою душу, точно так же, как я картинам. Только я возвращаю к жизни целые эпохи, а она искалеченные судьбы людей.

— Но я правда... И вообще, не смей проводить на мне все свои трюки!

Я пытаюсь отодвинуться, но она крепко держит меня.

— А я сказала, что тебе это необходимо. Поверь, я знаю, о чем говорю. И как только все, что сидит в тебе... вся боль, все страхи выйдут наружу, тебе станет легче. Будет проще двигаться вперед.

— Слушай, давай не сейчас. Я только собралась с силами.

— Не собралась, а заглушила. Это большая разница.

— Ты же знаешь, что я не люблю ваши все эти штучки.

— А зря. После всего, через что мы с тобой прошли…, — она замолкает, и в ее глазах мелькает что-то старое, общее и болезненное. — В общем, закрывай свой рот и слушай меня внимательно.

Я вздыхаю и замираю. Прекрасно понимая, что она не отстанет, пока не добьется своего.

— Еще спасибо мне скажешь, — говорит она, и ее голос становится мягче, профессиональным, проникающим в каждую клеточку. — Закрывай глаза.

Я нехотя подчиняюсь.

— Давай вспомним, как ты познакомилась со своим коз... мужем.

Картинка из прошлого всплывает сама собой, яркая и неожиданная. Мы встретились на вернисаже моего друга-художника. Я стояла перед большой абстрактной картиной, пытаясь разгадать ее смысл, а он подошел и сказал:

“По-моему, художник просто разлил краску и решил назвать это гениальным”.

Я рассмеялась. Он был в простой белой рубашке, рукава, которой были закатаны по локоть, и в его глазах плясали озорные чертики.

На губах появляется легкая, почти неуловимая улыбка.

— Ваше первое свидание, — продолжает ее голос, звучащий отдаленно.