Включаю компьютер. Почта висит красными флажками - несколько десятков писем. Комитет вдов и матерей не знал выходных. Женщины писали отовсюду. Кто-то не мог добиться положенных выплат за погибшего мужа - военкомат требовал справку за справкой, а справки терялись в кабинетах. Кто-то просил помочь с санаторием для матери-одиночки. У одной женщины, вдовы из нашего гарнизона, сгорел дом, и теперь она ютилась с двумя детьми в общежитии - нужно было подключать юристов, пробивать внеочередное жилье. Я читала и отвечала, составляла запросы, переправляла письма в военную прокуратуру. Работа кипела, и это было спасением.

Постепенно офис наполняется гомоном как растревоженный улей. Сотрудницы приходят одна за другой, здороваются, разбредаются по своим углам. Без конца кипит старый, повидавший виды, чайник со сколом на ручке. В женских коллективах все постоянно пьют чай.

Начался привычный день, полный смеха, разговоров, сплетен.

Ближе к одиннадцати, когда я уже собираюсь объявить оперативку, входная дверь хлопает, и в кабинет вваливается Нюра. Раскрасневшаяся с мороза, с неизменным пакетом, из которого пахнет пирожками. Она улыбается мне - открыто, по-свойски, - как будто мы были старыми подругами.

Вот только мы не были. И даже если, это не допускает того, что я разрешу ей наплевательски относиться к своей работе.

- Девочки, напоминаю, - говорю вслух, не обращаясь ни к кому конкретно, - рабочий день начинается в девять ноль-ноль.

В кабинете становится тихо. Так тихо, что слышно, как в очередной раз щелкает кнопка чайника. Мои девочки переглядываются, и клянусь — подают друг другу знаки глазами. Мол, совсем Ирина Евгеньевна с катушек слетела.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌ А я не слетела. Я в своем праве. Рабочий день с девяти. И приходить нужно в девять. Всем. И Нюра - не исключение. Я ей конечно благодарна, но одно к другому не имеет отношения!

Нюра краснеет и, пробормотав что-то про пирожки, которые жарила на всех с утра пораньше, садится за свой стол. Ловлю на себе еще более неодобрительные взгляды, беру чашку и выхожу в уборную, чтобы помыть ее, а на самом деле привести себя в порядок.

Да, Ирина Евгеньевна, сдаешь. Расклеилась из-за какого-то опоздания своей подчиненной.

О том, что причина моего состояния вовсе не Нюра, которая всегда опаздывала, и не девочки, я стараюсь не думать.

Дохожу до конца коридора, когда до меня доносится шепоток за поворотом.

- Кажется, генеральша совсем с катушек слетела. Рабочий день с девяти ноль-ноль...

Кто-то передразнивает меня. Девочки хихикают.

- Ой, да хватит вам, - раздается голос Нюры. - Не трогайте уже ее.

- А давно ты у нас такая добрая? – Хохочет Лена из бухгалтерии. – Сама же первая всегда…

Что Нюра делала первая, я не слушаю. Выхожу из-за угла под оглушительное молчание этих сплетниц и, не сказав ни слова, возвращаюсь обратно к себе.

Зачем? Зачем мне что-то говорить в ответ? Оно того не стоит. Просто я в очередной раз убеждаюсь, что, может, не так уж была неправа, когда решила не заводить подруг.

Вечером ко мне подходит Нюра:

- Ирина Евгеньевна, ты это, может домой вместе пойдем? По пути же...

- Не нужно, - отвечаю я, не поднимая глаз. – Я на машине.

Нюра стоит еще пару секунд, вздыхает и уходит. За ней тянутся остальные, пока я не остаюсь совсем одна.

Возвращаюсь обратно с тяжелым сердцем. Издалека, еще с угла дома, вижу, что свет в наших окнах не горит. И это снова колышет старую боль. Темные окна. Пустая квартира. Раньше там горел свет, было тепло, ярко, весело. Теперь - ничего.

Дома все осталось по-прежнему. Даже комод. Я так и не задвинула ящик, на дне которого сиротливо лежит детский носок. Беру его в руки и замираю. Я скучаю по Богдану. Очень. Нестерпимо. Я понимаю, что он мне не внук, что в его жилах течет кровь человека, которого я сейчас ненавижу, и женщины, которая меня предала. Но я ничего не могу с собой поделать. Я люблю этого мальчика.

И как несправедливо, что судьба забрала его у меня! Нет ни его самого, ни его фотографий, игрушек, вещей. А Оводова — есть. Он весь остался здесь!

Но почему? Это ведь он виноват! Он начал! Он сотворил это с нами!

Недолго думая, я закатываю рукава. И, как есть, не переодеваясь, принимаюсь паковать вещи Гриши. Я так часто переезжала с ним… за ним… Так часто собирала чемоданы, что сейчас действую на автомате. Сложить. Убрать. Застегнуть. Перемотать скотчем. Руки работают быстро, пока голова плавает в вязком киселе из воспоминаний. Я включаю какой-то фильм, выкручиваю громкость на максимум, чтобы голоса актеров заглушили голоса у меня в голове.

Поэтому и не слышу, ни как провернулся ключ в замке, ни шагов по коридору.

Опомнилась, только когда дверь в спальню открылась.