На пороге стоит Наташа. Осунувшаяся, с темными кругами под глазами, в том же свитере, что и вчера. Она прижимает к груди сонного Богдана. Мальчик цепляется за маму пальчиками и испуганно жмется к ней, будто чувствует, что случилось что-то неладное.

- Ирина Евгеньевна, - Наташа сглатывает. Голос у нее был сиплый, сломанный. Раньше она называла меня мамой. - Я звонила, но вы не ответили. И вот... Можно мы переночуем здесь? Один раз, клянусь, и вы больше нас не увидите. Нам с Богданом совсем некуда идти.

Я молчу, но не потому что раздумываю, просто…Мне трудно и больно видеть Наташу и Богдана. Особенно его.

- Я пыталась найти гостиницу, - тихо шепчет Наташа, но нашла только на трассе, а нас не выпустили, комендантский час. Мы сможем только завтра уехать.

Богдан кивает головой в такт маминым словам, будто понимает, о чем та говорит. Разморенный, с красными от мороза щеками, он похож на советского пупса.

А еще, на моего сына.

И, конечно же, на моего мужа. То есть, своего отца.

Сглатываю, отворачиваюсь в сторону и отвечаю:

- Ты можешь переночевать у меня, только если все расскажешь…

Наташа вздрагивает, но кивает. Богдан что-то лопочет, стараясь привлечь мое внимание, но я не смотрю на него. Вернее, смотрю, но не вижу.

Ничего не вижу, кроме пелены соленых слез перед глазами.

На самом деле бы впустила Наташу с сыном и без условий. Ни за что не допустила бы, чтобы Богдан ночевал на вокзале или в дешёвом отеле на трассе, где останавливаются дальнобойщики. Но об этом я ей не скажу. Пускай думает, что свое пребывание здесь ей придется отработать честностью.

-  Он  спать наверное хочет, - с момента как я все узнала, не могу называть Богдана внуком, - иди, уложи, а потом вернешься и поговорим.

Наташа уходит в спальню, и я слышу, как тихо скрипит дверь, как шуршит одеяло, как она поет колыбельную, которой я ее научила. Ту самую, что я пела когда-то Леше, а потом и Богдану.

Там высоко, высоко кто-то пролил молоко,

И получилась млечная дорога,

А вдоль по ней, вдоль по ней

Между жемчужных полей

Месяц плывет, как белая пирога.

А на луне, на луне,

На голубом валуне

Лунные люди смотрят, глаз не сводят,

Как над луной, над луной

Шар голубой, шар земной

Очень красиво всходит и заходит.

Закрываю дверь на кухню и включаю чайник, надеясь что его шум хоть как-то перебьет дурацкую песню.

Когда чай заваривается, сажусь за стол и грею ладони о горячий бок кружки.

Дверь скрипит снова - на этот раз осторожно. Наташа появляется в проёме, замирает и смотрит на меня.

- Я войду? - спрашивает тихо.

Я поднимаю глаза.

- Господи, какая почтительность. Что-то когда ты с моим мужем спала, разрешения у меня не спрашивала.

Наташа густо заливается краской и отворачивается к плите. Наливает себе чай, садится напротив и прячет лицо за большой синей кружкой.

Мы молчим.

- Завтра мы уедем, - произносит она, наконец. - Вы нас больше не увидите.

Я не спрашиваю куда, но она сама поясняет:

- В Усть-Каменогорск. Там от папы квартира осталась. Это лучше, чем здесь искать, а служебное мне все равно не положено.

Я равнодушно жму плечами.

- И к чему такие сложности? Могла попросить Оводова. Он не бедствует, снял бы тебе квартиру.

Наташа опускает лицо вниз и молчит. Через какое-то время на кухне раздаются тихие всхлипы.

- Я молилась, чтобы этот ребенок был от Леши. Я так этого хотела, что даже не рассматривала другие варианты.