Смотрю на его крепкие плечи, на серый ёжик на макушке, на мощные руки, которые вели меня по жизни тридцать пять лет подряд.

Мужчина, с которыми я делила постель. Которому верила без оглядки.

Смотрю и не узнаю.

А себя не узнаю тем более.

Потому что отвечаю как робот:

- Я суп Богдану варила. На грудке.

Гриша морщится. Удивлён, видимо, что не услышал привычного: «Я мясо запекла, салат нарезала. Мойте руки, я накрою».

- На грудке? – переспрашивает хмуро. – А понажористей ничего нет?

В шаге от него удивленно моргает Наташа. Кажется, ей не по себе. Она женщина. Она что-то чувствует. Я вижу, как напрягаются её плечи под тонкой кофточкой. Как она втягивает голову, будто прячась от опасности.

Хорошо, если так. Совесть, видимо, не совсем атрофировалась.

- Давай тогда дитячий суп, раз так, – не дождавшись от меня ответа, отмахивается Оводов. – Голоден, как чёрт. – идёт к выходу, хватается за ручку двери. Бросает через плечо: – Ну, ты идешь?

И тут меня прорывает.

- У Богдана четвёртая группа крови.

- И что?

- У Лёшки вторая. И у Наташи тоже. Вторая. А у Богдана – четвертая. Как у тебя, Гриш.

Муж замирает, с громким щелчком выпустив держатель. И только это выдает в нём эмоции. Военная выправка, мать его...

Наташа тихо, сдавленно вскрикивает, хватается рукой за стену. Смотрит с ужасом то на меня, то на своего названного свёкра. Что-то в её взгляде меня цепляет. Что-то странное, неожиданное. Не получается с первого раза сформулировать, что именно. Но тут Гриша оборачивается, и картина становится целостной.

Поразительно.

Они оба выглядят искренне удивленными. Не ожидали, что я обо всём узнаю?

Как можно так натурально изображать замешательство?

Да и я сама не лучше. Как можно годами жить бок о бок с людьми и так и не узнать, какими двуличными они могут быть?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

- Мама , я... – лепечет Наташа растерянно, даже испуганно. В глазах слёзы, губы дрожат.

- Ты молчи. – отрезаю, не глядя. Обращаюсь к мужу: – Гриша, как ты мог? Бог мой, она же... – чуть не произношу «вдова», но осекаю себя, – невеста твоего сына!

- Ира, – гремит предупредительно. – Давай без истерик.

- Как, Гриша?! – шиплю. Всё так же тихо, потому что вну... Богдан спит. – Как?!

- Что ты от меня хочешь услышать?! – смотрит из-под наполовину опущенных век. – Что это не то, что ты думаешь? Так получилось! Довольна?!

Обычно этот взгляд вместе с этой интонацией действует на всех однозначно. Но не на меня. И не сегодня.

Получилось.

Как интересно, однако. А ведь у них действительно всё получилось. Лгать – получилось. Смотреть мне в глаза, есть мою еду, жить в моём доме – получилось. Дать мне поверить, что этот ребенок – продолжение моего сына – получилось.

- Вы оба, – несусь в прихожую, прямиком к входной двери, указываю на неё пальцем: – Убирайтесь.

- Ира, не пойму, ты чего добиваешься? – Гриша идёт следом, пытается взять за плечо. Отшатываюсь, как от прокаженного.

- Не прикасайся ко мне.

Он отступает, смотрит на меня так, будто впервые видит. А я и сама себя не узнаю. Никогда не была такой импульсивной, несдержанной. Всегда действовала не эмоциями, а головой. Холодно, рационально. Умела прощать, сглаживать углы, находить компромиссы. Жена офицера, мать офицера – мы такие. Иначе можно сойти с ума. У меня даже прозвище есть в нашем военном городке – Генеральша.

Но сейчас во мне что-то сдвинулось с места. Что-то фундаментальное, незыблемое – почва под ногами. Смысл жизни.

Сына рядом нет. Мужа, как оказалось, тоже. А теперь и внука не станет...

- Не трогай... – опустошенно мотаю головой.

Он поджимает раздраженно губы.

- Успокоишься, и мы поговорим. Ты же знаешь, как я не люблю все эти ваши истерики.

И, развернувшись на пятках, шагает на кухню. Начинает звенеть посудой. Суп себе наливает, хлеб режет. Ест...