- А были другие варианты? Помимо моего сына и мужа? Это интересно.

- Ирина Евгеньевна, не надо, - жалобно просит Наташа, и я останавливаюсь. Но ненадолго, потому что на языке так и свербит вопрос.

- Как это случилось?

Наташа всхлипывает. Вытирает рукавом красный, распухший от слез нос.

- Когда Лёша… уехал, я ничего не знала и не понимала. Мне было очень страшно. От него никаких новостей, в городе вообще тишина, даже спрашивать что-то было боязно. Я постоянно смотрела новости, а там… одно хуже другого. Не знаю, чем я думала, наверное, нужно было позвонить вам, но я решила, что у Григория Андреевича будет больше информации, как никак он тоже военный. Я позвонила и попросила о встрече, он сказал, что я могу подойти в штаб после работы. Когда я его увидела… на нем лица не было от нервов. Но он все равно смог меня поддержать, и нам обоим стало легче, когда мы поговорили.

Наташа запинается, и добавляет:

- В тот раз мы только говорили, клянусь!

- Понятно. Но одним разом все не ограничилось, видимо?

Наташа молча машет головой.

- На следующий день он позвонил мне сам. Предложил держаться вместе, чтобы было не так плохо. Я снова приехала к нему и просто сидела, пока Григорий Андреевич работал. Мне становилось лучше, когда я смотрела на него, ведь он так похож на Лешу. Я убеждала себя, что это Леша и есть, только повзрослевший, возмужавший. Что я дождалась его, и мы прожили долгую, счастливую жизнь вместе, прямо как вы. - Она подняла на меня красное от слез лицо. - А потом… Я не знаю, как так вышло. Я плакала, а он обнял меня, погладил по спине, и…

- Умоляю, избавь от деталей, - обрываю резко.

Наташа замолкает. Я смотрю в свою кружку, и чувствую, как к горлу снова подступает тошнота.

То, что сделал со мной Оводов, - это не просто измена. Не просто предательство. Он отобрал у меня семью. Ни мужа, ни невестки, ни внука. Ничего не осталось.

Я встаю и уже хочу уйти, но внутри закипает обида. Нет, я не договорила. Я не поставила для себя точку.

- Хорошо. – хриплю сдавленно. - И сколько раз вы утешали друг друга у меня за спиной? Или, может, вы до сих пор занимаетесь… этими утешениями?

- Ирина Евгеньевна, это было всего несколько раз, я клянусь.

- Здесь? У меня дома?

- Никогда! - Наташа в ужасе округляет глаза. – Пару раз на работе и один в машине, Григорий Андреевич меня подвозил. Всё. Потом мы оба решили прекратить это и даже не вспоминать.

Я разворачиваюсь к своей несостоявшейся невестке.

- А потом ты узнала, что беременна, и решила выгодно пристроиться, чтобы не воспитывать Богдана самой?

- Ирина Евгеньевна, клянусь, я тогда и не думала об этом. Я просто пыталась выжить. Когда пришла новость, что Лёша погиб…

- Пропал, - обрубаю холодно. - Мой сын пропал без вести.

- Конечно, - она кивает как болванчик. - Когда он пропал, это было всё равно что меня самой не стало. Я очень любила вашего сына.‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

- Так любила, что забеременела от его отца.

- Я никогда не думала, что это может быть ребёнок Григория Андреевича.

- Хватит! - я срываюсь на крик. - Что за фарс! Григорий Андреевич! В постели ты его тоже так называла? По имени-отчеству? Или по званию?

- Мама, не надо, - исступленно шепчет Наташа и тут же зажимает рот ладонью. Она снова сказала мне «мама». Как раньше.

Некоторое время мы молчим, не зная, что еще сказать.

Первой не выдерживает Наташа.

- Никак я его не называла, - говорит она глухо. - И он меня никак. Григорий Андреевич только вас любит. А я… Со мной он просто пытался не сойти с ума за те несколько дней, что мы ждали новостей. Это было глупо и неправильно. Настолько неправильно, что мы оба забыли и никогда не вспоминали нашу связь. Клянусь. Чем угодно. Хоть здоровьем Богдана.

Я бью кулаком по столу. Наташа вздрагивает, чай из ее стакана выливается на скатерть.

- Собой клянись, - рычу по-звериному. - А ребёнка сюда не приплетай.

Я отворачиваюсь и все-таки иду к выходу. Дальше оставаться здесь невозможно.