- Ирина Евгеньевна, - окликает Наташа. - Простите меня.

Я останавливаюсь в дверях.

- И за что ты просишь у меня прощения? - спрашиваю, не оборачиваясь.

- За то, что переспала с вашим мужем, а потом не сказала об этом.

Хочется рассмеяться ей в ответ.

- Боже, ты думаешь, проблема только в этом?

Она молчит.

- Лишиться мужа - это больно, - говорю я. – Лишиться человека, с которым ты прожил большую часть своей жизнь, все равно что отрезать себе руку или ногу, настолько мы срослись друг с другом. Но вы забрали у меня не просто это. Вы… Вы все забрали. Сначала сына, потом мужа, потом тебя, которую я называла дочкой, и наконец Богдана. Это не просто измена, Наташ. Это убийство. Вы с Гришей убили меня.

- Но мы не хотели…

- Хотели! Иначе бы не сделали! Пока я вспоминала, как дышать, как жить, пыталась не сойти с ума в ожидании хоть каких-то новостей о сыне, вы утешали друг друга. А теперь, когда я только-только стала приходить в себя, вы забрали у меня внука. Единственное, ради чего я хотела хотя бы попытаться быть счастливой.

Я замолкаю. За спиной слышны всхлипы. Наташа плачет. Я знаю, что ей больно. Но не так, как мне.

Выхожу в коридор.

- Я уйду завтра утром, - говорит она мне в спину. - Вы меня даже не услышите.

Я иду в спальню. Ноги ватные. Глаза сухие. Слишком устала. Настолько, что не придаю значения этой странной формулировке.

«Я уйду».

Не «мы».

Я.

Из сна меня что-то резко выдергивает. Кажется, опять снился кошмар...

Открываю глаза и около минуты просто смотрю в потолок, по которому скачут тени от не до конца задвинутых штор. Жду, пока сердце перестанет так бешено колотиться.

Сажусь, тру лицо ладонями. Голова тяжелая, будто свинцом налита. За окном уже светло – солнце бьет в стекло, высвечивая каждую пылинку в воздухе.

В квартире тихо.

Накидываю халат, выхожу в коридор. Дверь в комнату, где спят Наташа и Богданом, закрыта. Неужели еще спят? Наверное. Мы закончили говорить сильно за полночь, не думаю, что после такого Наташа рано встанет.

Насыпаю кофе в турку, заливаю водой, ставлю на медленный огонь. Прислоняюсь к столешнице, смотрю на коричневую поверхность и не вижу ничего. Только слышу, как шипит в турке, поднимаясь, пена. Да, кофе – то, что мне сейчас надо. Сейчас выпью, приду в себя, и тогда решу, что делать...

Из детской доносится плач.

Кажется, Богдан проснулся. Ну вот. Сейчас Наташа встанет, покормит его, переоденет, и они уйдут.

Плач становится громче, настойчивее.

- Наташа, – зову, не отворачиваясь от плиты. – Богдан плачет.

Тишина.

- Наташа! – повышаю голос. – У тебя сын плачет, сделай что-нибудь!

Ни звука.

Выключаю плиту. Иду в коридор. Останавливаюсь у двери. Богдан уже захлебывается, переходит в крик. Я прислушиваюсь: внутри – ни шороха, ни шагов, ни голоса.

Не понимаю.

– Наташа? – стучу. – Ты там спишь, что ли?

Молчание.

Толкаю дверь и снова упираюсь взглядом в пустые стены.

Богдан сидит в кроватке. Личико красное, мокрое от слез, кулачки сжаты. Он тянет ко мне ручонки и кричит. Надрывается так, что у меня сердце разрывается.

Подхожу, прижимаю к себе.

- Тш-ш-ш, маленький, тише. – качаю, глажу по спинке. – Где мама?

И тут я замечаю листок.

Он приколот к одному из гвоздей на стене. Тех, что остались от рамок. Обычный такой листочек, в клетку, вырванный, наверное, из блокнота. И на нём что-то написано Наташиным почерком – круглым и аккуратным.

Опускаю Богдана на кровать – он хватается за халат, опять начинает плакать. Приходится снова взять его на руки.

- Сейчас, маленький. Сейчас.

Срываю записку. Читаю.