- Пойдем-пойдем! – говорит она просто. – Не на улице же торчать.

Я хочу отказаться. Честно, хочу. Потому что мы с Нюрой – не подруги. Особенно с ней. Слишком она громкая, слишком бестактная, слишком... Всё в ней слишком не моё.

Но на улице минус двадцать.

И сказать «спасибо, я лучше их здесь подожду» – идиотизм.

Пальцы уже не гнутся. И губы, кажется, сейчас треснут. И этот чертов снег все никак не заканчивается!

- Спасибо, – соглашаюсь.

Прихожая у Нюры такая узкая, что мы входим по одному. Кухня – пять метров, не больше. Я вижу это сразу, потому что она не закрыла дверь. Виден стол, две табуретки, небольшой холодильник, край занавески.

- Проходи, раздевайся, – снимает пуховик, вешает на крючок.

Пытаюсь расстегнуть шубу, но пуговицы сидят в петлях, как приклеенные. Кожа на руках красная, опухшая, пальцы не слушаются. Чувствую себя беспомощной. Отвратительное ощущение.

От злости резко дергаю, и верхняя пуговица отлетает на пол.

- Черт, – выпаливаю тихо.

Нюра оборачивается, замечает.

- Давай помогу. – Наклоняется вниз, шарит рукой в темноте и протягивает мне пуговку. – Да тут ерунда совсем, пришить две минуты. Чаю попьем и починим твою шубеху. Ну, чего стоишь, иди, давай руки мыть. А я пока чайник поставлю.

И косится на дверь у стены, чтобы мне было понятнее, куда идти.

Ванная...

Здесь и слово такое неуместно. Тут так тесно, что даже узкая душевая кабинка не поместилась. Но отдаю должное, Нюра или те, кто жил в квартире до нее, нашли хорошее решение проблемы и сделали кабинку сами, огородив крохотное пространство стенкой из плитки и повесив красивую занавеску.

Нюра замечает мой взгляд и хохочет:

- Ага, пришлось колхозить душ, а то в наших домах эти умельцы сделали слив прямо над унитазом. Моешься и сразу какаешь – очень практично.

Я улыбаюсь, хотя мне не смешно.

- Зато, с такими габаритами душевой ты всегда останешься стройной.

- Ага, а не то жопой в двери застряну. Такой себе плюс. Ладно, мой лапы – и ужинать, ты там голодная, небось?

- Нет, что ты, я же только из дома.

Стараюсь не забыть собственную легенду. И хоть желудок урчит от возмущения, я не могу себе позволить объесть соседку. Несмотря на чистоту в квартире, бедность ее хозяев очень заметна.

Когда за Нюрой закрывается дверь, я наконец остаюсь одна.

Задерживаю дыхание и медленно, будто уже догадываюсь, что мне не понравится то, что увижу, поворачиваюсь к раковине. Там, прямо на уровне лица висит зеркало.

Смотрю на свое отражение. Седая прядь выбилась из пучка. Глаза красные. Нос распух.

Господи, какая старуха!

И от этой мысли мне становится смешно. Ну, да, а кто ты Ир? Старуха и есть. Кожа уже не такая гладкая и упругая. Седые волосы, и если это еще можно камуфлировать, то глаза уже не спрячешь. Грустные, с глубокими морщинами вокруг, они будто и не мои вовсе. Они будто…погасли с тех пор, как пропал мой Леша.

А теперь, когда поверх незажившей раны в меня выстрелили снова, не знаю, выстою ли, выживу ли вообще.

Гриша. И Наташа. Самые близкие люди, семья…

Стараюсь не думать об этом, действую машинально, лишь бы не упиваться собственной болью.

Открываю кран с красной пимпочкой, осторожно подставляю ладони под струю. Тут же тысячи иголок впиваются в каждую фалангу, в каждый сустав. Вода сначала ледяная, потом теплая, потом горячая. Больно. До слез. Но одновременно так хорошо, что от удовольствия я жмурюсь. Тепло поднимается от кистей выше, по запястьям, разливается по плечам.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌Время словно останавливается.

Понимаю, что не хочу отсюда выходить отсюда. Не хочу возвращаться обратно. Всё, чего я сейчас хочу – просто стоять в этом тесном, пропахшем сыростью помещении и чувствовать, как оттаивают кости.

- Ирина Евгеньевна, чай готов!