Мы почти добираемся до ступеней, когда на площадке возникает Люси, дочь Мартина, и вид у нее откровенно безумный. Резко затормозив передо мной, она окидывает меня колючим взглядом и недоверчиво щурится.

— Что ты делаешь? — выплевывает она.

— Эм, вообще-то, ходил в туалет? — отвечаю я.

— Зачем ты потащил мою дочь в ванную? — наступает она.

— Никуда я ее не тащил. Должно быть, она увязалась за мной.

Люси выхватывает ребенка с такой свирепостью, словно отбирает свой кошелек у уличного карманника, а я бормочу невнятные извинения, хотя понятия не имею, за что вообще должен извиняться. Девочка тянет ко мне свои маленькие ручки, пиная маленькой ножкой в живот, и жалобно хнычет. Ее мать круто разворачивается и тащит ее вниз по лестнице.

Внезапно почувствовав себя чудовищно вымотанным, я неспешно спускаюсь по ступеням, пока что-то на стене не цепляет мой взгляд. Что-то, чего я совершенно не заметил, поднимаясь наверх. Среди множества семейных фотографий, увешавших стену вдоль лестницы, меня словно бьет током от собственного портрета. Но в нем нет ничего общего с теми снимками, которые делает Коннор. Здешний кадр вымученный, искусственный до тошноты, что видно в тенях под моими глазами, а в горькой складке опущенных губ кричит чистая, неприкрытая обреченность. На фото я еще ребенок лет девяти, может, десяти, затянутый в уродливый костюм, с волосами, обильно залитыми мерзким гелем.

Зачем мама повесила на стену этот кошмар?

Мальчишка с фотографии транслирует прямиком в мой разум воспоминания, от которых к горлу вновь подступает желчная тошнота. Воспоминания, о которых я не хочу думать. Ни сейчас, ни когда-либо вообще.

Но сейчас меня бесит вовсе не мое искалеченное детство. Меня бесит то, что Лори выставила все на всеобщее обозрение, позволяя пялиться на снимок каждому, кто поднимается по ебаной лестнице. Талии, Мартину, выводку Мартина и всем остальным. Сколько раз за последние десять лет они скользили взглядом по этой фотографии без единой капли сострадания к ребенку, чьи глаза застекленели от невыплаканных слез?

Или им было настолько плевать, что они даже не замечали?

Ускорившись, я преодолеваю оставшиеся ступени и резко сворачиваю на кухню. Талия заливается звонким смехом, обсуждая что-то с мамой, всем своим видом демонстрируя, что жизнь прекрасна. Ровно до тех пор, пока меня нет рядом.

— Я ухожу, — бросаю я достаточно громко, чтобы мама резко обернулась.

Смех затихает, и ее лицо искажается в болезненной гримасе.

— Ты ведь не серьезно..?

— Я позвоню Коннору, чтобы он забрал меня. Я не могу... — начинаю я.

Талия театрально закатывает глаза.

— Какой же ты эгоист, Дейн. Сегодня сочельник.

— Мне плевать на Рождество и на гребаный сочельник, — огрызаюсь я.

— Ну да, тебе ведь ни на что не плевать, кроме себя любимого, — ядовито тянет она.

Нависнув над гранитной столешницей островка, я пододвигаюсь почти вплотную к перекошенному злобой лицу Талии.

— Мне плевать, что ты обо мне думаешь. Точка.

— Прекратите, — мама огибает Талию и тянется к моей руке, но я шарахаюсь в сторону прежде, чем она успевает дотронуться. — Дейн, не уходи. Просто скажи, что не так, и мы все уладим.

— Что не так? Да то, что он, блять, малолетний нытик, — встревает Талия.

Мама тут же одергивает ее.

— Не смей выражаться в моем доме, юная леди.

— И так теперь будет всегда? — набрасывается Талия на нашу мать. — Будешь носиться с ним как с хрустальной вазой, прямо как в детстве? Ты наконец-то заполучила обратно своего любимчика, и теперь позволишь ему творить любую дичь, какую он только пожелает? Потому что если все будет именно так, то ноги моей здесь больше не будет.

— Талия, я не... — начинает мама, но я обрываю ее.

— Отлично. Тогда сиди в своем Сан-Диего, — бросаю я.

— Не говори так, Дейн, — умоляюще просит мама.

— Почему нет? В конце концов, ты во всем виновата. Понимаешь? Если бы ты забрала меня с собой, то, возможно, она бы меня любила. Возможно, те люди в гостиной знали бы, кто я такой, и, возможно, я не был бы настолько искалеченным ублюдком. Но ты бросила меня, и я понятия не имею, как мне сейчас находиться здесь... так что я ухожу.

— Дейн... — выдыхает она.

Развернувшись, я направляюсь к входной двери, не дав маме шанса вцепиться в меня. Обжигающая волна эмоций, пульсирующая под кожей, заставляет меня переставлять ноги, даже когда в спину доносится ядовитое: «Отпусти его, мам. Тебе вообще не стоило его звать».

Потому что я не хочу ссориться. Я вообще не хочу здесь находиться.

Мартин и весь его клан подслушивают в прихожей. На мгновение их присутствие сбивает меня с толку, но их оскорбленные до глубины души лица быстро напоминают мне о том, насколько сильно мне плевать на их мнение. Я бормочу прощание и...