Вышла, дверь закрылась за мной без звука.

В коридоре Оля деликатно смотрела в другую сторону. Я прошла мимо поста, свернула в

ординаторскую, налила себе кофе, который не собиралась пить, и встала у окна.

Мне не поэтому.

Прокрутила эти слова несколько раз так же, как прокручивают фразу на иностранном языке,

пытаясь поймать точный смысл. Он имел в виду то, что я думаю? Или я уже начала слышать в его

словах то, что хочу услышать?

Вот оно. Вот то самое, чего я так боялась.

Я поняла это стоя у окна с нетронутым кофе в руках: я думаю о нем слишком часто. Не как о

пациенте с хорошей динамикой и сложным характером. Как о человеке, чей голос я узнаю еще в

коридоре. Чью температуру помню без карты. О ком думаю первым делом, приходя на смену, и

последним – уходя.

Это было не просто лишним. Это было опасным. Поставила кофе на подоконник и взяла следующую

карту. Работа. Только работа.

Но имя – простоМарина , без отчества, без фамилии, тихо и как-то очень

по-своему – уже стояло где-то внутри. И молчало там, как стоит что-то тяжелое и настоящее,

что нельзя просто убрать с дороги.

Глава 6

Новенькую медсестру привели в отделение в понедельник утром.

Я стояла у поста и разбирала результаты анализов, когда в конце коридора появилась старшая

медсестра Валентина Ивановна с молодой девушкой в новом, еще не помятом халате. Я подняла

взгляд на секунду и снова опустила его в бумаги.

Секунды хватило, чтобы все понять.

Лет двадцать три, не больше. Высокая, тонкая, с той легкой уверенной осанкой, которая

бывает у людей, привыкших, что на них смотрят. Светлые волосы забраны по регламенту, но так

аккуратно, что прическа выглядела почти как с фотосессии. Халат сидел так, словно был сшит

на заказ. Большие глаза с длинными ресницами осматривали отделение с нескрываемым

любопытством.

– Марина Васильевна, – сказала Валентина Ивановна, подойдя к посту, – познакомьтесь.

Семенова Алина Дмитриевна, из второго хирургического перевелась. Опыт год и три месяца,

характеристика хорошая.

– Маслова, – сказала, не протягивая руки. – Добро пожаловать. Валентина Ивановна введет вас

в режим. Вопросы по лечению и назначениям только через нее или через меня напрямую.

Самодеятельности в отделении не приветствуется.

– Конечно, Марина Васильевна, – ответила Семенова. Голос мягкий, чуть грудной. Она открыто,

без тени смущения улыбнулась моей сухости.

Я кивнула и вернулась к анализам.

Через полчаса я знала, что новенькая уже успела познакомиться со всеми пациентами мужского

отделения. Это было заметно по изменившемуся общему фону коридора: где-то в глубине кто-то

засмеялся, кто-то попросил воды с интонацией, которая не имела ничего общего с жаждой.

Нормальное явление, я видела такое не раз. Молодые красивые медсестры первые дни собирают

вокруг себя внимание, потом все устаканивается, я не придала этому значения. До тех пор,

пока не прошла мимо третьей палаты.

Дверь была приоткрыта. Я шла с картами, не собираясь заходить, плановый обход был через

час. Но голос Семеновой услышала отчетливо.

– А правда, что у вас настоящие боевые награды? – спрашивала она. В голосе было то самое

восхищение, которое молодые женщины умеют производить с хирургической точностью.

– Правда, – коротко ответил Тимофей.

– И сколько командировок? Если не секрет.

– Секрет.

– Ну хоть намекните.

Не стала останавливаться, прошла дальше ровным шагом, не меняя темпа. Зашла в процедурную,

закрыла дверь, положила карты на стол. Внутри было что-то. Неприятное, острое, совершенно

неуместное.

Я назвала это профессиональным беспокойством. Новая медсестра не должна отвлекать сложного

пациента, это влияет на режим. Это обоснованная рабочая озабоченность. Сказала себе это

четко и убедительно. Почти поверила.

К обеду Семенова уже знала по именам всех пациентов, помнила, кто какой чай предпочитает, и

успела трижды заглянуть в третью палату по делам разной степени необходимости. Я фиксировала

это боковым зрением, продолжая работать. Оля наблюдала за мной с осторожностью человека,

который чувствует грозу, но не знает, с какой стороны ударит.

После тихого часа я шла с обходом. Третья палата была второй в списке. Соколова была там.

Она сидела на краю стула у кровати Николаева, не на краешке, а свободно, развернувшись к

нему корпусом и рассказывала что-то про своего кота, который разбил любимую кружку. Тимофей

лежал, смотрел на нее. И на лице у него было выражение, которого я прежде не видела.

Не холодная оценивающая прищуренность, с которой он смотрел на весь мир. Была просто