Лег рядом стараясь не разбудить. Она во сне нашла меня сразу, прижалась, устроилась

удобнее, выдохнула. Я накрыл ее рукой и почувствовал, как напряжение в ее плечах чуть

отпускает даже во сне.

Она доверяла мне свое тело даже когда не контролировала этого сознательно. Это было больше,

чем она говорила вслух, намного больше. Тихо, почти неслышно поцеловал ее в макушку.

– Не дам тебя в обиду, Пышка, – сказал одними губами. – Никому.

За окном начинало светать. Неделя была хорошей, лучшей за много лет, если говорить честно.

Но я слишком долго живу на войне, чтобы не знать: хорошее всегда заканчивается раньше, чем

успеваешь привыкнуть.

Начиналось что-то другое. И на этот раз я буду сражаться не только за себя.

Глава 16

Заметила это не сразу, только через пару дней.

Утром, проходя мимо третьей палаты, я увидела через приоткрытую дверь: Тимофей стоял у

окна, спиной ко входу, и говорил по телефону. Тихо, почти без слов, только короткие реплики,

паузы, снова реплики.

Я не стала входить, пошла дальше. Решила: служебные вопросы. Ребята, командование, что-то

связанное со службой. В четверг он снова говорил по телефону. Я принесла карту лично, потому

что Оля была занята, и он не услышал, как я подошла.

Стоял у окна в той же позе, голос совсем тихий, почти шепот. Когда я вошла, он обернулся, и

что-то в его лице на долю секунды изменилось. Не испуг, что-то другое, быстрое и закрытое.

Он свернул разговор коротко, убрал телефон.

– Обход, – сказала я ровно.

– Да, – ответил он. И больше ничего не объяснил.

Работала молча, делала все правильно. Но внутри уже начиналось то, с чем я умею бороться

хуже всего: тихое, методичное, совершенно беспощадное строительство версий.

В пятницу я увидела Алину.

Она выходила из палаты Тимофея около полудня не торопясь, с той легкой улыбкой, которая в

последние дни стала появляться на ее лице особенно часто. Журнала у нее в руках не было.

Никаких документов, никакого видимого повода. Она просто вышла, поправила прядь волос и

пошла по коридору, не заметив меня.

Я стояла у поста и смотрела ей вслед. Почувствовала, как что-то холодное и знакомое

начинает подниматься изнутри. Не сразу, не резко, а медленно, уверенно, как поднимается

вода. Не пошла в третью палату в тот день. Попросила Олю передать назначения.

Вечером сидела в ординаторской и смотрела в окно на темнеющий двор. Думала. Не хотела

думать, но думала. Вот так это всегда и работает: запрещаешь себе, а мысли идут своим

маршрутом, хорошо им известным.

Что я, собственно, знаю о Николаеве?

Мужчина, которому скучно в четырех стенах. Мужчина, который умеет читать людей и знает, как

разговаривать с женщиной, чтобы она размякла. Который назвал меня красивой и говорил

правильные слова в правильный момент, и я – взрослая, умная женщина с опытом одного

сломанного брака – все равно повелась.

Потому что хотела повестись. Потому что было одиноко и потому что он смотрел на меня так,

как давно никто не смотрел. А телефон? А Алина, выходящая без повода?

Вспомнила лицо Игоря у кафе. Беременная женщина рядом с ним, его рука, его улыбка. Тогда я

тоже не сразу все поняла. Сначала просто чувствовала, что что-то не так, и объясняла это

своей мнительностью, своей усталостью, своими комплексами.

Оказалось – не комплексы. Оказалось – просто правда, которую я не хотела видеть.

В пятницу утром я вошла в третью палату и закрыла за собой дверь. Тимофей сидел на кровати

с телефоном в руках. Убрал его, когда я вошла, внимательно посмотрел на меня, сразу что-то

почувствовал, я видела по тому, как чуть изменилась посадка плеч.

– Марина...

– Скажи мне одну вещь, – перебила, голос был ровным. Я им занималась все утро. – Что

происходит.? Кому ты звонишь каждый день по несколько раз? Что ты скрываешь?

Пауза была долгая, нехорошая пауза.

– Рабочие вопросы.

– Рабочие вопросы, – повторила это медленно, проверяя на вкус. – Хорошо. А Алина? Она тоже

по рабочим вопросам заходит без журнала и без назначений?

Что-то быстрое, неуловимое прошло по его лицу.

– Марина, послушай...

– Нет, – слово вышло тише, чем я хотела, но тверже. – Я скажу тебе сама. Мне не нужны

объяснения, Тимофей. Потому что я уже все понимаю. Ты скучал. Ты был ранен, выбит из

привычной жизни, и я оказалась рядом. Доступная, удобная, достаточно глупа, чтобы поверить в

то, что хотела услышать.

– Это не так.

– Ты не объясняешь мне ничего, – голос у меня дрогнул, и я ненавидела себя за это. – Ты

молчишь, это и есть ответ.

Он смотрел на меня. Я ждала – чего? Что он скажет что-то, что разрушит эту версию? Что