объяснит телефонные разговоры, объяснит Алину, объяснит ту закрытость, которая появилась

несколько дней назад и которую я сначала списывала на усталость?

Но мужчина молчал. Вот тогда внутри что-то сломалось, почти без звука, но сломалось и

именно поэтому, было невыносимо.

– Между нами все, – сказала ровно, отчетливо, каждое слово отдельно. – Я твой лечащий врач.

Только это. Больше ничего не было и не будет.

– Марина.

– Не надо.

Развернулась и вышла, прошла по коридору до конца крыла. Толкнула дверь запасного выхода на

лестницу, которой почти никто не пользовался. Села на холодную бетонную ступеньку и сложила

руки на коленях.

Подумала, что не буду плакать. Взрослая женщина, хирург, заведующая. Я давно умею не

плакать. Игорь ушел – я не плакала. Смотрела ему вслед и шла на дежурство, потому что надо

было идти.

Слезы пришли сами, без разрешения.

Настоящие слезы, те, которые долго держишь внутри, и когда они наконец выходят, уже не

можешь контролировать ни их, ни то, что вместе с ними. Я сидела на ступеньке пустой лестницы

и плакала, прижав ладони к лицу, тихо, почти беззвучно, потому что даже здесь боялась, что

кто-то услышит.

Плакала не потому что он меня предал. Может, и не предал ничего, я не знала правды, я

строила версии на пустом месте. Плакала потому что поверила, потому что позволила себе

поверить, что вот этот человек, с серыми глазами и позывным Лис, видит меня и выбирает

именно меня. Не несмотря на все то, чем я себя считала. А за это.

Три года я жила без этого чувства.

Три года оно мне было не нужно, и я убедила себя, что это нормально и правильно, и называла

одиночество спокойствием, а пустоту называла стабильностью. А потом он появился на каталке в

половине третьего ночи, огромный, поломанный, упрямый как зверь и разрушил все, что я

строила три года.

Вот за это я и плакала. За то, что оказалась такой предсказуемой. За то, что моих

комплексов хватило ровно на то, чтобы испортить то, что, возможно, было настоящим. За то,

что теперь уже не узнаю.

Он не пришел. Я ждала этого, сидя на ступеньке. Почти бессознательно ждала шагов, голоса,

стука в дверь. Что он выйдет, найдет меня здесь, скажет что-то, что все расставит по местам.

Не пришел. Это было ответом. Настоящим, окончательным, без возможности переосмыслить.

Вытерла лицо, встала, одернула халат. Посмотрела на руки: не дрожат. Хорошо. Значит,

работать можно.

Открыла дверь и вернулась в отделение. Оля посмотрела на меня от поста, бросила один

быстрый взгляд и сразу отвела глаза. Ничего не спросила, протянула карты молча.

Взяла карты и пошла на обход. Третья палата была последней в списке. Когда я дошла до нее,

остановилась у двери. Постояла секунду, потом открыла, вошла, раскрыла карту.

Тимофей сидел у окна. Смотрел на улицу. Когда я вошла, обернулся медленно, через паузу.

Лицо было закрытым, не холодным, не равнодушным, а закрытым как бывает, когда человек что-то

решил и стоит в этом решении, и снаружи не видно ничего.

– Показатели в норме. Выписка через пять дней, если динамика сохранится.

– Хорошо.

Я сделала отметку, закрыла карту, вышла. В коридоре шла ровно, не замедляясь, не

останавливаясь у стены, как делала раньше. Просто шла.

Внутри было тихо. Не та тишина, которую я раньше называла спокойствием. Другая – пустая,

гулкая. Та, что остается, когда что-то живое уходит и забирает с собой весь звук.

Пять дней. Через пять дней его здесь не будет. Я скажу себе, что это правильно. Что так

лучше. Что все вернется на свои места: работа, режим, дежурства, привычная пустота, которую

я давно умею не замечать.

Скажу. Только сейчас у меня на это не было сил.

Глава 17

Лис

Разведчик готовится не тогда, когда угроза становится очевидной. Разведчик готовится

всегда: фоном, автоматически, как дышит. Это не паранойя и не профессиональная деформация.

Это просто способ оставаться живым достаточно долго, чтобы состариться.

После звонка Ворона я дал себе одну ночь на то, чтобы лежать рядом с Мариной и не думать.

Просто быть там, чувствовать ее тепло, слушать, как она дышит. Одну ночь, это все, что я мог

себе позволить, утром я начал работать.

Реабилитационные прогулки стали маршрутами разведки.

Геннадий Петрович радовался моей активности и расширял нагрузку. Я благодарил его и шел

туда, куда мне было нужно: цокольный этаж с архивом и техническими помещениями,

хозяйственный двор с глухим углом между складом и котельной, лестница запасного выхода на

западном крыле, которой персонал почти не пользовался.