потому что сам выбрал этот момент как безопасный.

Сняла повязку. Рана заживала хорошо, даже лучше, чем я ожидала. Организм этого мужчины

работал с той же яростной упрямостью, с которой работал он сам. Я обработала края, проверила

швы, начала накладывать свежий бинт.

И вот тогда я почувствовала это.Тепло.

Его тело было горячим даже при нормальной температуре: плотным, живым теплом, которое

исходило от кожи и, казалось, заполняло все пространство вокруг. В ночной тишине, в

маленьком круге желтого света, это тепло было очень ощутимым.

Я работала аккуратно, профессионально, и старалась не думать о том, насколько близко сижу.

Насколько тихо вокруг. Насколько он большой даже лежа, даже с закрытыми глазами и раненый.

– Больно? – спросила, когда переходила к бедру.

– Нет.

– Тимофей Александрович.

Пауза.

– Терпимо.

– Я уже учу ваш словарь, – сказала. – «Нет» означает «да, но я не скажу». «Терпимо»

означает «больно, но не критично». Что у вас означает «плохо»?

Он открыл глаза и посмотрел на меня. В полутьме его взгляд был мягче, что ли. Или просто

ночь убирала часть брони.

– Не знаю, – сказал медленно. – Давно не говорил этого слова.

Не ответила, продолжила работать. Мы молчали несколько минут, это молчание было странным.

Не неловким, как бывает между чужими людьми, которым не о чем говорить. Каким-то другим,

плотным, наполненным.

– Ты всегда сама ходишь на ночные перевязки? – спросил наконец.

– Когда хочу убедиться в состоянии пациента – да.

– Значит, беспокоишься?

– Это называется профессиональная ответственность.

– Это называется беспокоишься, – повторил он. Без улыбки, но в голосе было что-то теплое.

Не ответила. Он снова замолчал. Я заканчивала перевязку бедра и вот здесь пришлось чуть

развернуться, потянуться, чтобы зафиксировать бинт с внутренней стороны. Это был обычный

рабочий момент, неловкий угол, неудобная позиция. Я потянулась, и моя рука легла на его

бедро выше колена, просто чтобы придержать ногу.

Он не пошевелился.

Но что-то в нем изменилось, я почувствовала это раньше, чем успела понять. Мышцы под моей

рукой стали другими. Не напряглись, нет. Скорее наоборот: как будто что-то отпустило и

одновременно натянулось иначе.

Не подняла взгляд, продолжила работать.

– Маслова, – сказал тихо.

– Да.

– Ты когда-нибудь отдыхаешь?

– В другой жизни, наверное. А мы уже на «ты»?

– Уже давно. А в этой отдыхаешь?

Завязала последний узел, выпрямилась и наконец посмотрела на него. Он лежал и спокойно,

внимательно смотрел на меня. Без охоты, без дерзости, просто смотрел.

– В этой жизни я работаю.

– Это не ответ.

– Это честный ответ.

– Ты одна? – спросил и сразу поправился: – В смысле – без семьи.

Медленно, дала себе секунду, сложила использованный материал в лоток.

– Это точно не входит в анамнез.

– Нет. Просто спрашиваю.

– Была семья. Больше нет, – встала. – Все. Перевязка закончена.

Он не сказал ничего, только смотрел, и в этом взгляде было что-то, от чего мне захотелось

уйти быстро. Не потому что взгляд был неприятным. Потому что был слишком понимающим.

Взяла лоток и пошла к двери.

– Пышка.

Остановилась, он впервые называл меня так серьезно. Всегда было с иронией, с вызовом, с

этой своей дерзкой полуулыбкой. Сейчас было тихо, как будто слово было не прозвищем, а

чем-то другим.

Обернулась, капитан устало, но очень внимательно смотрел на меня из-под полуприкрытых век.

– Спи хоть иногда, – сказал. – Ты нужна живой.

Я не нашлась с ответом. Просто кивнула и вышла.

В коридоре остановилась у окна, то самое окно, мимо которого хожу сотню раз за смену.

Поставила лоток на подоконник, прижала ладони к прохладному стеклу.

Снаружи была ночь. Темная, тихая, с редкими фонарями и мокрым асфальтом, видимо, прошел

дождь, а я и не заметила. Мир снаружи жил своей жизнью, совершенно не заботясь о том, что

происходит в третьей палате хирургического отделения.

Мне бы его равнодушие.

Поняла кое-что важное стоя у этого окна, в половине первого ночи, с гудящими ногами и

горящими щеками. Поняла, что проблема не в том, что он смотрит на меня. Смотреть – это одно.

Проблема в том, что он видит.

Большинство людей смотрят на меня и видят доктора. Строгого, надежного, профессионального.

Маслову, которая знает что делает, которую уважают и немного побаиваются. Эту роль я надела

однажды, как хороший костюм, и с тех пор почти не снимала.

Он смотрел иначе.

Он смотрел так, как будто костюм его не интересовал. Как будто он видел что-то за ним.

Что-то, что я давно привыкла прятать даже от себя: усталость, одиночество, ту самую пустоту,