этом с таким выражением лица, будто это он делает одолжение всему отделению, оставаясь в

пределах палаты. Больничная рубашка, голые ноги, перебинтованное бедро, на котором уже

проступило свежее бордовое пятно крови.

– Вы с ума сошли? – вошла быстро, закрыла за собой дверь. – Ложитесь. Немедленно.

– Мне нужно в туалет, – сказал спокойно. Как будто речь шла о чем-то совершенно очевидном.

– Для этого существует судно и медперсонал.

– Я не буду ходить в туалет в судно, – произнес так же ровно и так же непреклонно, как,

наверное, отдавал приказы. – Я хожу сам.

– Вы не ходите сам. У вас осколочное в бедре, швы на боку и температура тридцать восемь. Вы

не ходите вообще, вы лежите и выздоравливаете. Это не обсуждается.

– Все обсуждается.

– Не в моем отделении.

Мы смотрели друг на друга. Секунда. Две. Я видела, как едва заметно, самую малость,

напряглась его челюсть. Он привык, что его слушаются, привык отдавать команды и получать

четкое «есть». А я стояла напротив, скрестив руки, и не двигалась.

– Оля, – сказала, не поворачивая головы, – принесите свежий перевязочный материал. И

позвоните Сомову, скажите, что у пациента из третьей снова разошелся шов.

– Шов не разошелся, – процедил Николаев.

– Пока нет. Но если вы простоите еще минуту, то разойдется.

Пауза. Он смотрел на меня с тем выражением, которое я уже начинала узнавать, прищуренным,

острым, просчитывающим. Как будто искал в моих словах слабое место. Уязвимость, точку, куда

можно надавить, чтобы я сдвинулась.

Не нашел.

Медленно, с явным усилием над собой, сел обратно на кровать. Коротко поморщился, я

заметила. Боль была настоящей, сильной, он просто умел прятать ее так, как большинство людей

прячут слезы: глубоко, за слоями выдержки и упрямства.

Подошла, присела на край стула рядом с кроватью, взяла его руку проверить пульс. Привычный

жест, профессиональный, но он снова посмотрел на мои пальцы так, что я почувствовала это

между лопатками.

– Тридцать восемь и две, – сказала, опуская его руку. – Воспалительный процесс. Если вы не

будете соблюдать режим, температура поднимется выше, и тогда мы вернемся в операционную. Вы

хотите снова на стол?

– Нет.

– Тогда лежите.

Он откинулся на подушки. Уставился в потолок тяжелым, мрачным взглядом человека, которому

горизонтальное положение причиняет почти физическую боль. Не от ран, от самого факта

беспомощности.

Я это понимала слишком хорошо, мужчины его склада переносят неподвижность хуже, чем боль.

Быть слабым для него было страшнее, чем быть раненым.

– Почему вы вообще в армии? – спросил он вдруг, не отрывая взгляда от потолка.

– Это имеет отношение к вашему лечению?– я чуть приподняла бровь.

– Нет. Просто интересно.

– Военный госпиталь – это просто место работы, капитан.

– Не просто, – он повернул голову и посмотрел на меня. Прямо, без обиняков. – Сюда не идут

просто так. Здесь тяжело. Здесь каждый день – такие персонажи, как я.

Встретила его взгляд и не отвела.

– Именно поэтому и иду, – сказала ровно. – Потому что такие, как вы, умирают, если рядом

нет того, кто умеет работать.

Что-то в его взгляде изменилось. Как тень едва заметно скользнувшая по лицу. Он помолчал

секунду, потом снова уставился в потолок.

– Сколько вам лет? – спросил.

– Это точно не имеет отношения к лечению.

– Тридцать?

– Тридцать четыре.

– Молодо для заведующей.

– Я хорошо работаю.

Уголок рта дрогнул, нет, не улыбка, что-то похожее. Почти.

Оля вернулась с перевязочным материалом, и я занялась бедром. Аккуратно сняла повязку,

осмотрела шов. Шов держался, но пропитался. Я работала молча, сосредоточенно, он тоже

молчал, только смотрел на мои руки, не отрываясь.

– Больно?

– Нет.

– Вы лжете.

Короткая пауза.

– Терпимо, – поправился.

– Лучше, – сказала я и почти против воли почувствовала что-то похожее на улыбку внутри.

Снаружи я была собранной, профессиональной, непроницаемой Масловой. Но что-то в его

запоздалой и неловкой честности царапнуло где-то в груди.

Когда заканчивала перевязку, он спросил тихо – совсем другим тоном, без привычной дерзости:

– Они выжили? Мои люди?

Подняла взгляд, он смотрел в потолок. Лицо закрытое, каменное. Но в голосе было что-то

такое, что заставило меня на секунду забыть про бинты.

– Я не знаю, капитан. Ко мне привезли только вас.

Он ничего не ответил. Только сжал челюсть чуть крепче. Я завязала последний узел на повязке

и встала. Оля ушла, мы остались вдвоем, в тишине, которая вдруг стала другой, уже не

враждебной.

– Вы будете лежать? – спросила.

– Буду, – сказал он. Без иронии.