— Здесь мой дом! — взвизгнула я, вскакивая с дивана и отступая на шаг назад, словно он собирался меня покусать (хотя, судя по его взгляду, этот вариант он тоже рассматривал). — Здесь! Среди этих обоев в цветочек и запаха жареного лука! А там… там просто золотая клетка, из которой меня выставили!

— Тебя никто не выставлял, — прорычал Дамир, и жилка на его виске начала пульсировать в опасном ритме. — Ты ушла сама. Устроила драму на ровном месте и сбежала.

— Драму⁈ — я театрально всплеснула руками, краем глаза замечая, что мои братья сидят на диване, как каменные истуканы с острова Пасхи. В комнате была такая тишина, что слышно было, как гудит холодильник на кухне.

— Ты продал меня моему отцу! — продолжала, набирая обороты. Мне хотелось орать, топать ногами и швыряться предметами. Не потому что я всё ещё так сильно злилась, а потому что мне нужно было увидеть реакцию. Мне нужно было увидеть, что ему не всё равно. — Ты всё решил за меня!

— Я обеспечил тебе безопасность! — рявкнул в ответ, делая ещё один шаг. Теперь он нависал надо мной, огромный, темный и злой. — Ты хоть знаешь, что творилось эти две недели? Ты хоть раз ответила на звонок? Я оборвал тебе телефон! Я дежурил у вашего дома, пока меня твоя мать не прогнала шваброй!

Мама в углу деликатно кашлянула, но промолчала.

Я закусила губу, чтобы скрыть предательскую улыбку. Шваброй? Серьезно?

Внутри меня всё пело и плясало. Он злился. Он был в бешенстве.

Господи, какой же он красивый, когда орет. Эта щетина, эти горящие глаза, этот распахнутый ворот рубашки… Мне хотелось вцепиться ему в волосы и поцеловать.

Но я держалась.

Я должна была доиграть эту сцену. Я должна была заставить его побегать за мной, помучиться, как мучилась я эти две недели без него.

— Ах, ты звонил⁈ — ткнула его пальцем в твердую грудь. — А голубиную почту не пробовал? Я, может, ждала, что ты приедешь на белом коне и споешь серенаду под окном! А ты… ты просто пришел и командуешь! «Собирайся»! Я тебе что, солдат-срочник?

— Кира, — его голос упал до опасного шепота. — У тебя ровно три минуты. Либо ты одеваешься и идешь сама, либо я выношу тебя отсюда прямо так.

— Ты не посмеешь! Это киднеппинг! Рома, скажи ему!

Я обернулась к брату за поддержкой.

Рома медленно перевел взгляд с меня на Дамира, оценил степень бешенства моего мужа, потом посмотрел на маму и… отвернулся к телевизору, где шли новости.

— Разбирайтесь сами, — буркнул он. — Я в семейные разборки не лезу. Чревато.

— Предатели!

— Две минуты, — отчеканил Дамир, глядя на часы.

— Я никуда не поеду! Я тут прописана! У меня тут… личная жизнь! Я, может, крестиком вышивать начала!

— Ты иголку в руках держать не умеешь, — отрезал он. — Ты умеешь только выносить мне мозг. И, судя по всему, тебе это доставляет извращенное удовольствие.

— Да! Доставляет! — крикнула ему в лицо. — Потому что ты заслужил! Ты тиран! Деспот! Абузер!

— А ты истеричка. Невыносимая, взбалмошная, сумасшедшая истеричка.

Мы стояли нос к носу, тяжело дыша. Искры летели такие, что можно было прикуривать. Я видела своё отражение в его черных зрачках и видела, как сильно он хочет сграбастать меня в охапку.

И я этого хотела. До дрожи в коленях.

— Ненавижу тебя.

— Взаимно, — прорычал он. — Время вышло.

Дамир резко наклонился, подхватил меня под бедра и закинул на плечо, как мешок с картошкой. Легко, непринужденно, игнорируя мой возмущенный визг.

— Пусти! Тагиров, ты охренел⁈ Поставь меня на место! Я буду жаловаться в ООН!

Я колотила его кулаками по спине, дрыгала ногами, но он даже шага не сбавил.

— Галина Петровна, — вежливо (насколько это возможно, когда у тебя на плече визжит жена) кивнул он моей маме. — Спасибо за гостеприимство. Извините за шум. Мы уезжаем.

Мама, которая всё это время стояла молча, скрестив руки на груди, вдруг широко улыбнулась.

— Да забирай, Господи. Хоть высплюсь сегодня.

— Мама!!! — завопила я, когда Дамир уже выносил меня в коридор.

— Счастливо, доча! Звони! — донеслось мне вслед.

Дамир пинком открыл входную дверь. Я висела вниз головой, глядя на его мощную спину и задницу, обтянутую дорогими брюками, и чувствовала, как внутри разливается пьянящее чувство торжества.

Он пришел. Он забрал. Он разозлился.