Почти сняв с меня джинсы, он метнулся к пледу, убрал сумку в сторону и, схватив меня, повалил на него. Молча стянул кеды. Я просто лежала и смотрела в небо. Кажется, я знала, чем всё это закончится. Бежать не было смысла, он бы не дал мне этого шанса, и я догадывалась об этом.

Нас могли увидеть.

Но мне было всё равно.

Он победил...

— Ты будешь подчиняться мне? — спросил он, устроившись между моих ног и склонившись надо мной, когда на мне осталось только нижнее бельё. — Спрашиваю тебя в последний раз. Ещё один прокол, Ева, и я запру тебя уже не на чердаке, а в подвале. Запру и посажу на цепь. Клянусь тебе, я это сделаю!

— Я буду, Дань, — прошептала я в ответ. — Прости меня. Не надо здесь, пожалуйста. Вернёмся в дом. Вдруг нас кто-то увидит. Мне стыдно и страшно. — Я лукавила. Он прожигал меня своим безумными взглядом, впиваясь пальцами в мою талию. Он не был возбуждён, только очень зол. Я понимала — одна неверная фраза, и он сделает мне больно. Теперь я была уверена, что сделает. Что не пожалеет меня.

Даниил замер. Опустил глаза на мою грудь, на выпиравшие из лифчика холмики и очень тяжко вздохнул. От его прохладного дыхания вся грудь покрылась гусиной кожей. Борьба с собой продолжалась. Несмотря на грубость, на его холод, я ощущала, что от него исходит что-то, что он пытается скрыть от меня. Его грудь касалась моей, и я чувствовала, как часто бьётся его сердце. Оно стучало гораздо тяжелее моего и немного чаще.

— Ты не знаешь, что такое страшно, Ева, — вдруг произнёс он и отпустил меня. Поднялся на ноги, взял арбалет, начал заряжать его.

— Дань...

Он молча обошёл меня и, прежде чем я снова успела испугаться до полусмерти, он достал из сумки целое яблоко, размахнулся, бросил его подальше, и выстрелил. Болт пронзил яблоко на лету. А парень снова бросил оружие в траву и повторил свои слова:

— Если бы я хотел попасть в тебя, я бы попал. Пикник окончен, идём домой.

Два дня, пока Анита была в больнице, а Натан не отходил от неё ни на шаг, дом превратился в склеп. Даниил почти перестал со мной разговаривать. Его холодность была острее любого ножа. Он спал в своей комнате, за столом вёл себя так, словно меня не существует, и ни разу не коснулся даже моей руки.

Странно, но эта внезапная свобода не принесла мне облегчения. Напротив, я чувствовала себя брошенной. В груди зияла огромная, ноющая пустота. Несмотря на всё, что произошло, на его жестокость и контроль, тишина в доме сводила меня с ума. Мне не хватало его присутствия, его тяжелого взгляда, даже того напряжения, которое всегда вибрировало между нами. Я чувствовала себя оглушительно одинокой, и это осознание пугало меня больше, чем его гнев или напор, с которым он вторгался в моё тело.

На второй день, ближе к вечеру, он вошёл в мою спальню. Он не стал присаживаться, просто замер в дверном проеме, глядя куда-то поверх моей головы.

— Я ухожу. Меня не будет всю ночь, вернусь только к завтрашнему обеду, — его голос был сухим и безжизненным.

Сердце болезненно сжалось. Я хотела что-то сказать, попросить его остаться или хотя бы посмотреть на меня, но слова застряли в горле. Он развернулся и ушёл, а вскоре я услышала, как внизу хлопнула тяжёлая входная дверь.