— Все свободны, — сказала она. — Завтра с рассветом начнем обход.

Слуги уходили быстро, почти бесшумно. Только Марта, уже у самой двери, на миг обернулась, и во взгляде старухи мелькнуло что-то похожее на уважение. Очень осторожное. Еще недоверчивое. Но живое.

Когда все вышли, кроме Рины, Торваль остался.

— Миледи.

— Да?

— Позвольте совет.

— Нет.

Он вскинул брови.

— Я все же рискну. На Севере не любят перемен, особенно резких. Вам лучше не тревожить то, что и без того хрупко.

Ева медленно повернулась к нему.

— Хрупко? — переспросила она. — Вы называете хрупким дом, где закрыто лечебное крыло, не топится половина комнат и люди боятся лишний раз поднять глаза?

На лице Торваля что-то дрогнуло. Не стыд. Раздражение.

— Вы не знаете, о чем говорите.

— Так объясните.

— Не сегодня, миледи. Вы устали. — Он поклонился. — И, полагаю, скоро сами поймете, что некоторые двери лучше оставить закрытыми.

Он вышел, не дожидаясь ответа.

В комнате стало тихо. Только дрова потрескивали в камине, да ветер царапал стекло ледяной крошкой.

— Он вас ненавидит, — выпалила Рина и тут же побледнела от собственной смелости.

Ева устало опустилась в кресло.

— Не меня. Он ненавидит помехи.

Служанка молчала, теребя край передника. Потом почти неслышно произнесла:

— Раньше вы были другой, госпожа.

— И какой же?

Рина растерялась.

— Тихой. Простите. Очень тихой. После письма его светлости вы почти ни с кем не говорили.

— После какого письма?

Служанка вскинула глаза, осознав, что выдала лишнее.

— Я… не знаю, миледи. То есть знаю, что письмо было из столицы. Потом вы плакали. Потом хотели уехать. Потом… — Она осеклась и сжалась, словно ожидая пощечины.

— Потом я “упала с лестницы”, — сухо закончила Ева.

Рина побелела.

Молчание подтвердило больше, чем любые слова.

Ева прикрыла глаза на секунду. Значит, по голове ее приложила, вероятнее всего, совсем не ступенька. И отправили ее сюда не только в ссылку, но и в удобном для окружающих состоянии — полуживой, сломленной, неспособной задавать вопросы.

Хорошо.

Пусть считают, что с ней и дальше так будет.

Иногда самое удобное оружие — когда тебя недооценивают.

За окном совсем стемнело. Северный вечер падал быстро, как занавес. Дом вокруг будто еще сильнее погрузился в свое недоброе молчание. Где-то далеко, на нижнем этаже, хлопнула дверь. Кто-то пробежал по коридору. Потом снова стихло.

— Рина, — сказала Ева, открывая глаза. — Кто жил в лечебном крыле?

— Раньше приезжий лекарь, миледи. Иногда травница из деревни. Но давно уже нет.

— Почему “давно”?

— Не знаю.

Ложь слабая, почти детская. Значит, знает хоть что-то, но боится.

— В этом доме есть тот, кого нельзя лечить? — спросила Ева внезапно, сама еще не понимая, почему именно это пришло ей в голову.

Рина застыла.

Ее лицо изменилось так резко, будто кто-то сдернул с него маску. Страх остался. Но теперь в нем было и другое — ужас человека, услышавшего то, о чем в доме не принято говорить даже шепотом.

Ева медленно выпрямилась.

— Есть, — сказала она не вопросом, а утверждением.

— Миледи… — голос у служанки сорвался. — Не надо.

— Кто?

— Пожалуйста.

— Кто, Рина?

Та попятилась на шаг, глядя не на Еву, а будто мимо нее, на закрытую дверь, за которой могли подслушивать стены.

А потом прошептала едва слышно:

— Мальчик.

В комнате будто стало еще холоднее.

— Какой мальчик?

Рина затрясла головой.

— Не спрашивайте. Здесь об этом нельзя. Особенно вам.

Вот теперь Ева встала окончательно.

— Почему особенно мне?

Служанка всхлипнула, прижала ладонь ко рту, словно уже жалела, что заговорила, и все же выдохнула:

— Потому что он живет в северной башне… и потому что его запретили лечить.