Эвелина — настоящая, прежняя — стояла на этой самой лестнице. Смотрела вниз, на этих же людей, но тогда все было иначе. Теплее. Светлее. Кто-то смеялся в соседней зале. В камине горел огонь. Сверху спускался мальчик лет восьми с деревянным мечом, а вслед за ним — темноволосый мужчина в расстегнутом мундире. Живой. Улыбающийся. Не чужой.

Воспоминание оборвалось так резко, что Ева едва не схватилась за перила.

— Госпожа? — шепнула Рина.

— Ничего.

Но это было не ничего.

Значит, у этого места была и другая жизнь. И Эвелина ее знала. А потом что-то произошло. Что-то достаточно страшное, чтобы смех исчез, мужчина уехал, а хозяйку сослали сюда фактически в одиночку.

— Мои комнаты, — сказала Ева.

Их повели на второй этаж, в восточное крыло. По пути Ева отметила еще десяток мелочей, из которых любой опытный администратор сложил бы общую картину: на лестнице одна из ступеней шаталась; у окна на площадке дуло так, будто щель в раме никто не замечал годами; дверь в одну из комнат была заперта, но у порога скопилась пыль, значит, туда давно не входили; двое слуг, встретив Торваля, тут же вытянулись, а увидев ее, опустили глаза. Неуважение? Нет. Скорее запрет смотреть.

Комнаты оказались большими и холодными. Спальня, гардеробная, небольшая гостиная с пустым камином. На туалетном столике — потускневшее зеркало и серебряная щетка. На подоконнике — дохлое растение в растрескавшемся горшке. Огонь в камине пытались разжечь, но неумело: дрова чадили, давая больше дыма, чем тепла.

— Обед подадут через час, — объявил Торваль. — Если у вас есть распоряжения, передайте через Рину.

Ева обернулась.

— Есть. Позовите старшую горничную, ключницу, главную кухарку и человека, отвечающего за отопление дома.

Управляющий не успел скрыть изумления.

— Сегодня?

— Нет, через месяц. Разумеется, сегодня.

Он чуть заметно сжал губы.

— Вы устали с дороги, миледи. Возможно, разумнее…

— Разумнее мне решить это самой.

Торваль поклонился. На этот раз уже глубже, но не из уважения — чтобы скрыть выражение лица.

Когда за ним закрылась дверь, Рина почти обессиленно опустилась на стул.

— Госпожа… зачем вы так?

— Как — так?

— С ним нельзя спорить.

Ева сняла тяжелый плащ и поморщилась. Тело болело все сильнее. Наверное, от переохлаждения, дороги и удара по голове. Плечи сводило. Во рту был мерзкий металлический привкус. Очень хотелось лечь и не двигаться хотя бы час. Но если сейчас лечь, вставать придется уже в другом раскладе — более удобном для Торваля.

— С ним как раз нужно спорить, — сказала она. — Иначе он решит, что может указывать мне, что делать.

Рина побледнела еще больше.

— Но он же…

Она осеклась.

Ева села в кресло у камина.

— Договаривай.

Служанка закусила губу. Вид у нее был такой, будто каждое слово здесь может стоить зубов.

— Госпожа… вы не помните, что ли, совсем?

— Плохо помню, — холодно сказала Ева, и это была почти правда. — Поэтому говори.

Рина уставилась на огонь.

— После отъезда его светлости здесь многое… изменилось. Люди теперь слушают управляющего. А он не любит, когда ему мешают.

— Я ему мешаю уже тем, что существую?

Вопрос вышел жестче, чем она хотела. Но Рина подняла глаза, и на секунду в них мелькнуло что-то похожее на жалость.

— Да, госпожа.

Честно. Наконец-то.

Ева откинулась на спинку кресла и медленно выдохнула.

Вот и первая ясная вещь за этот безумный день.

Она не дома. Она не в своем мире. Она в теле женщины, которую здесь не любят, не ждут и, вероятно, считают слабой. Муж, если верить обрывкам памяти и общему настроению поместья, не просто отсутствует — он намеренно держится в стороне. Управляющий чувствует себя хозяином. Слуги боятся. Дом в запустении. Значит, игра идет давно, и она вошла в нее в худший момент.

Но и в удобный.

Потому что хуже уже, судя по всему, было некуда.

— Принеси мне воды, — сказала Ева. — Горячей. И чего-нибудь соленого поесть. Не сладкого.