Служанка вытаращилась на нее так, будто у Евы вдруг выросли рога.

— Госпожа… — Рина облизнула пересохшие губы. — Вы… вы леди Эвелина Ард-Ровальд.

Еще один осколок вошел в сознание без спроса.

Зеркало. Узкое, высокое. Женщина в темно-синем платье, слишком красивая и слишком бледная. Глаза красные. Губы дрожат. За спиной — высокий мужчина в черном, неподвижный, как приговор.

Вы останетесь моей женой на бумаге. Этого достаточно. Все остальное мне безразлично.

Ева зажмурилась. Голову дернуло болью. Но теперь внутри было хоть что-то, за что можно было ухватиться.

Эвелина. Жена. Ард-Ровальд.

И, судя по всему, нежеланная.

— Что со мной случилось? — тихо спросила она.

Рина на этот раз отвела глаза.

— Вы упали, госпожа.

Ложь.

Даже не по словам — по тому, как она это сказала. Слишком быстро. Слишком готово.

— Откуда?

— С лестницы.

Уже лучше. Но все еще ложь.

Ева дотронулась до затылка. Под волосами обнаружилась шишка, болезненная и свежая. Упасть можно было и с лестницы. Только вот у людей, которые действительно упали, слуги обычно не смотрят так, будто боятся не за здоровье госпожи, а за то, что та начала задавать вопросы.

Снаружи послышались мужские голоса. Карета качнулась, замедляясь. Затем колеса вновь загрохотали по более жесткому покрытию.

— Мы въехали на мост, — вырвалось у Рины, будто ей нужно было хоть что-то сказать.

Ева отдернула портьеру.

Под каретой, далеко внизу, чернела река — не замерзшая до конца, с полосами льда вдоль берегов. Ветер метался над водой, как живой. За мостом поднимался холм, а на нем — дом.

Нет, не дом. Замок. Или что-то между крепостью и громадным северным особняком. Каменные стены, узкие окна, башни, крыши под снегом, черные флюгеры, застывшие на ветру. Даже издали было видно, что место это когда-то строили не для уюта, а чтобы выстоять. И все же в нем было что-то странно заброшенное. Не полное запустение — такое бывает, когда дом уже мертв. Здесь было хуже: здесь он будто еще дышал, но через силу.

Несколько окон оставались темными среди дня. На внутреннем дворе суетились люди, однако не так, как суетятся в богатом, налаженном хозяйстве. Без порядка. Без слаженности. Кто-то тащил дрова, кто-то спорил у конюшни, двое мужчин стояли над перевернутой телегой, и никто не спешил убрать ее с дороги.

Плохой дом. Плохо управляемый. Холодный даже отсюда.

— Это и есть Северное поместье? — спросила Ева.

— Да, госпожа.

Рина снова втянула голову в плечи. Будто само название было здесь чем-то опасным.

— И давно меня сюда… отправили?

На этот раз служанка молчала так долго, что ответ стал ясен прежде, чем она раскрыла рот.

— Четыре дня назад вы выехали из столицы.

Отправили. Не приехала. Не решила. Не пожелала. Именно отправили.

Ева медленно кивнула.

Карета, подскакивая на мерзлых камнях, въехала во двор. Раздались крики, лай собак, скрип колес, резкий свист ветра между стенами. Кто-то распахнул ворота, и сразу ударил новый холод — настоящий, уличный, пропитанный дымом, снегом и севером.

— Его светлость дома? — спросила Ева, сама не зная, зачем.

Рина вздрогнула так заметно, будто ее ткнули иглой.

— Нет, госпожа.

Вот теперь в голосе впервые промелькнуло не только страх, но и осторожное облегчение.

— И когда он будет?

Служанка помедлила.

— Не знаю. Его светлость редко… — Она осеклась, затем сказала уже совсем другим тоном: — Управляющий встретит вас у входа.

Редко бывает дома. Или редко интересуется, что здесь происходит. В любом случае, мужа поблизости нет. Это, при всех неясностях, пока было на руку.

Карета остановилась.

Мгновение никто не двигался. Потом дверь рывком открыли, и в лицо ударил ветер. На подножке показался высокий сухой мужчина лет пятидесяти, в темном дорожном плаще и с таким выражением, будто ему велели принять не хозяйку дома, а ящик с просроченным товаром.