Хочется уткнуться лицом в грудь любимого мужчины, позволить себя утешить и убедить в том, что все будет хорошо, но понимаю, что сейчас не та ситуация. Я должна взять себя в руки! Должна стать сильной и успокоиться!

— Что с ней? — смахиваю слезы и подняв голову, смотрю на врача, требуя ответа.

Женщина, примерно моего возраста, продолжает осматривать Таю, попутно переключая датчики, прикрепленные к ее телу, и, кажется, не замечает ничего вокруг. Нутром чувствую, что доктор как и все мы не понимает, что происходит, но паники в ее глазах нет. Она делает свою работу.

Кусаю кончики пальцев, но Аджай убирает мои руки от лица и крепко прижимает к себе. Подстраиваюсь под ритм его дыхания, но мне не хватает кислорода. Я задыхаюсь!

— Каларинья!

Приход отца остается для меня незамеченным. Я не отвожу глаз от ребенка и склонившегося над ней врача, пока не слышу строгий приказ короля, от которого вздрагиваю.

— Что с ребенком?! — чуть ли не набрасывается на доктора, и та испуганно подпрыгивает.

— Я пока не уверена...

— Что?

В комнате становится тихо, и только воздух звенит.

— Ее кровь кипит... — говорит так, будто сама себе не верит, — ну знаете, как у новорожденных?

Да, я знаю. У всех детей, рождающихся на Альвенте в первый день жизни резко повышается температура тела, но это происходит почти незаметно. Это своего рода метка планеты, знак, что она принимает еще одного человека.

— Вы же гости на Альвенте? — уточняет врач, и я понимаю, что она не знает, кто я.

— Верно. Тая родилась не здесь.

Женщина переводит внимательный взгляд с меня на короля и, кажется, замечает сходство между нами.

— Прошу прощения, — она боязливо смотрит на отца, — это ваши родственники?

— Это моя дочь и внучка!

— Теперь ясно. Особый ген в вашей крови дал такую сильную реакцию. Если бы девочка родилась на Альвенте, этап принятия планетой был бы не столь болезненным.

— Так что нам делать? — не выдерживаю я.

— Ждать, вероятно...— неуверенно отвечает она.

— Может быть, нам лучше улететь отсюда? — впиваюсь в руки мужей, надеясь, что они поддержат меня.

— Опасно! Мы не знаем, как организм отреагирует на это. Если вы покинете планету, может стать только хуже. Она должна перегореть, как и все остальные дети.

Не знаю, откуда во мне силы, чтобы не рухнуть на колени и не завопить. Я соглашаюсь с врачом, понимая, что не могу рисковать жизнью своего ребенка.

— Я введу принцессе пыль муара, это должно облегчить ее состояние.

— Делайте уже хоть что-нибудь! Быстрее! — рычит король, и начинается суета.

Аджай не дает никому кроме врача близко подходить к Тае, и на руках несет ее до реанимации. Нур крепко поддерживает меня, чтобы успевала переставлять ватные ноги.

— Это поможет? — смотрю, как врач, проколов вену тончайшей иглой, вводит в кровь черный блестящий раствор муаровой пыли.

— Это единственное, что мы можем сделать. Нужно ждать.

— Ждать...— обреченно выдыхаю я, припадая к капсуле, где в агонии мечется моя дочь. — ...Самое сложное в этой жизни.

Как только сыворотка с пылью муара попадает в организм Таи, ее тело на глазах меняется. Мышцы больше не скованы судорогами, дыхание успокаивается, и я безотрывно смотрю, как с измученного болью лица исчезает печать смерти.

Я глажу малышку по волосам, губами касаюсь теплого лба, и почувствовав ее дыхание на своей щеке, облегченно выдыхаю.

— Тая, маленькая моя, ты слышишь меня? — шепчу я, осторожно поглаживая розовую щечку, но она молчит.

— Девочке нужен отдых, принцесса Силия. Да и вам не мешало бы поспать.

Аджай сжимает мои плечи, взглядом умоляя послушать доктора. Да я и сама бы не прочь провалиться в сон, да только не смогу.

— Я не усну.

Врач пожимает плечами, сочувствующе кивая, и Нур провожает ее из палаты, благодаря за помощь.

Аджай берет меня на руки, как ребенка, и, медленно покачиваясь из стороны в сторону, прижимает к себе.

— Просто закрой глаза, милая. Отдохни немного. Мы рядом.

Он покрывает мое лицо легкими нежными поцелуями, и я, сама того не замечая, отпускаю напряжение и закрываю глаза. Уснуть не могу, но в легкую дрему все же проваливаюсь. В родных объятьях так спокойно и надежно.

Как бы ни были удобны колени и руки любимого человека, тело все же затекает, и я, ворочаясь, открываю глаза. Из тонкой щелочки между гладкими занавесками льется розоватый утренний свет, и я понимаю, что потеряла счет времени.

— Ты устал, наверное. Всю ночь держал меня, — трусь щекой о грудь, наблюдая за тем, как поблескивают наши метки.

— Я бы держал тебя у сердца до конца жизни, любовь моя, — говорит, обжигая своим дыханием мою макушку, и поглаживает плечо так невесомо, что вслед за его пальцами несутся мурашки.

— Тая не просыпалась?