Он думал о том, что скажет завтра матери. Что скажут слуги. Что подумают гости, которые видели его стремительный отъезд сразу после венчания. Он что-нибудь придумает. Скажет, что его вызвали неотложные дела в поместье. Что он устал от свадебной суеты. Любая ложь лучше правды.

Правда была в том, что он, герцог Уэстклифф, один из богатейших людей Англии, был обманут, унижен и выброшен, как старая перчатка, женщиной, которую он выбрал себе в жёны. И эта женщина предпочла ему нищего художника.

Карета свернула на просёлочную дорогу. Дождь усилился, и стёкла затянуло мутной пеленой. Грейсон смотрел на эту пелену, и ему казалось, что вся его дальнейшая жизнь будет такой — мутной, холодной и бесконечно одинокой.

Он не знал, что будет дальше. Он не хотел знать.

Он хотел только одного — забыть.

Но забыть было невозможно. Потому что в его кармане лежало свадебное кольцо. Он снял его с пальца, как только сел в карету. Маленький золотой ободок, который должен был символизировать вечность, теперь жёг кожу через ткань камзола.

Грейсон вытащил кольцо, посмотрел на него несколько секунд, а потом со всей силы швырнул в окно. Кольцо ударилось о стекло, звякнуло и упало на пол кареты, закатившись под сиденье.

Он не стал его искать.

— Проклятье, — выдохнул он одними губами. Будь она проклята, и этот выскочка, и эта свадьба и я сам, за то,что я был таким глупцом.

Карета остановилась. Кучер что-то крикнул снаружи, но Грейсон не расслышал слов. Он толкнул дверцу и шагнул под дождь.

Блэквуд-Холл стоял перед ним — мрачный, серый, с заколоченными ставнями и запущенным садом. Именно сюда он приезжал, когда хотел побыть один. Теперь здесь не будет никого, кроме слуг, которые знали, что их хозяин не терпит лишних вопросов.

Он вошёл в дом, сбрасывая мокрый плащ на руки дворецкому, и приказал подать вина. Много вина.

А потом он сел у камина в своём кабинете и уставился на огонь.

Он не плакал. Мужчины его круга не плачут.

Он просто сидел и смотрел, как огонь пожирает поленья, и думал о том, что внутри него теперь такая же пустота, как в этом зале, и такая же темнота, как за окном.

И в этой пустоте не осталось места ни для чего, кроме ледяной, бесконечной злобы.

Глава 1

Я открыла глаза и увидела незнакомый потолок.

Он был очень высоким, выше потолка в моей московской квартире, и весь в лепных украшениях. Гирлянды из цветов, маленькие крылатые головки по углам, тяжёлый карниз, с которого свисала тёмная ткань. В центре, на бледно-голубом фоне, были изображены пухлые розовощёкие ангелы, парящие среди облаков. Я смотрела на них несколько секунд, ожидая, что картинка исчезнет, но ангелы не исчезали.

Голова гудела. Не острой болью, а глухим, тяжёлым гулом, как будто внутри черепа что-то перекатывалось с боку на бок. Я попыталась приподняться на локтях, но руки не слушались. Они были слишком слабыми, слишком тонкими, и кожа на них оказалась белой, почти прозрачной, с синими прожилками. Мои руки, были смуглыми и крепкими, с мозолями от турника. Эти руки я не узнавала.

Я опустила взгляд на одеяло. Тяжёлое, стёганое, из тёмно-зелёного шёлка, с вышитыми по краю цветами. Под ним я чувствовала себя маленькой и плоской, как монетка на дне колодца. Я пошевелила ногами. Они тоже были чужими,длинными и худыми. На мне была ночная сорочка из тонкой ткани, вся в кружевах и лентах, каких я никогда не носила.

«Ты попала в какую-то историю, Настя», — сказала я себе. Голос получился тихим и чужим, с хрипотцой.

Я села, наконец, преодолевая головокружение. Кровать подо мной была огромной. С балдахином на четырёх столбиках, с пологом из зелёного бархата, задернутым с трёх сторон. В комнате царил полумрак, но сквозь щель между портьерами пробивался серый утренний свет. Я разглядела камин, в котором ещё тлели угли, большой платяной шкаф из тёмного дерева, трюмо с овальным зеркалом в резной раме и, у окна, маленький столик с графином и стаканом.

Мне нужно было встать и посмотреть в это зеркало, но я боялась. Не того, что увижу чужое лицо. Я поняла, что тело не моё. Я боялась, что не смогу принять то, что со мной случилось, что разрыдаюсь или упаду в обморок, а этого нельзя было допускать, потому что я понятия не имела, где нахожусь и кто может войти в любую минуту.

Дверь открылась без стука.

Вошедшая женщина была одета в строгое серое платье с белым воротником и таким же белым передником. Её седые волосы были гладко зачёсаны под чепец, а лицо казалось вырезанным из старого дерева. На нём не было ни улыбки, ни хмурости, только глубокие морщины вокруг рта и глаз. В руках она держала поднос, на котором дымилась чашка, стояла тарелка с тостами и маленькая вазочка с вареньем.

— Ваша светлость, — сказала она негромко. — Вы проснулись. Я принесла завтрак.