Под утро я все же смогла забыться тревожным, беспокойным сном. Но даже во сне меня не покидало липкое, гнетущее чувство опасности. Словно кто-то неусыпно следит за мной из темноты. Словно я всего лишь пешка в чьей-то игре, и правила этой игры мне совершенно неизвестны.

Проснувшись, я почувствовала себя совершенно разбитой, словно меня пропустили через жернова. Голова раскалывалась от напряжения, все тело ныло от усталости, а в душе царила угнетающая пустота.

Но, несмотря на это, я решила не сдаваться. Нельзя позволить страху парализовать меня, превратить в бессловесную жертву. Нужно разобраться в произошедшем, докопаться до истины – узнать, кто стоит за этой провокацией и какие цели он преследует. Иначе моя жизнь в этом странном враждебном мире превратится в настоящий ад.

С рассветом сквозь неплотно задернутые шторы, которые следовало бы заменить, но на это никак не хватало ни времени, ни средств, в комнату робко прокрался тонкий настойчивый лучик солнца. Он, словно опытный вор, проскользнул мимо всех преград и болезненно ударил мне прямо в глаза, заставив поморщиться и с трудом разлепить веки. Отдаваясь желанию хоть немного развеять тяжелое липкое наваждение ночных кошмаров, я на негнущихся, словно чужих, ногах побрела к окну.

Распахнув рассохшиеся ставни, жадно вдохнула полной грудью прохладный утренний воздух. Он был густым, терпким, настоянным на запахе росы, влажной земли и тысяч полевых цветов, распустившихся в это раннее утро. На мгновение мне показалось, что я чувствую родной степной ветер, несущий ароматы ковыля и полыни, и в глазах даже защипало от слез. Но вместо долгожданного облегчения, вместо чувства мира и покоя, на меня обрушилась новая волна разочарования, словно холодный душ.

Выйдя на крыльцо, я первым делом бросила взгляд на свой огород. И сердце болезненно сжалось от предчувствия неминуемой беды. Сон не был обманом, кошмаром, порожденным уставшим мозгом. Нет, это была суровая, жестокая реальность. Кто-то снова наведывался сюда ночью, пока я беспомощно металась на постели, терзаемая мучительными видениями.

Грядки, еще вчера пышные и полные жизни, были безжалостно истоптаны, словно по ним прошелся табун диких коней. Стебли томатов, с таким усердием подвязанные и окученные, были сломаны и поникли, как сломленные судьбы. А созревшие, налитые солнцем плоды, красные, зеленые и бурые, валялись в грязи, раздавленные чьими-то тяжелыми грубыми сапогами. Большие, маленькие, треснувшие – все перемешалось… Нет, это уже точно не было похоже на детскую шалость, хулиганскую выходку или случайный визит заблудившегося животного. Это было сделано намеренно, с каким-то злым, расчетливым намерением, с целью причинить боль и посеять страх.

– Да чтоб тебя! – со злостью выдохнула я сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как внутри медленно, но верно начинает закипать ярость, вытесняя противный парализующий страх и гнетущее отчаяние.

– Кар-р! – неожиданно раздалось прямо над моей головой. От неожиданности я вздрогнула и резко подняла глаза вверх. На ветке старой раскидистой яблони, раскачиваясь на ветру, сидел Геннадий. Его маленькие черные глаза внимательно наблюдали за мной с нескрываемым беспокойством.

– Геннадий. Где тебя носило, старый ворчун? – не смогла я сдержаться, выплескивая на него всю накопившуюся с ночи обиду и раздражение. – Опять прохлаждался где-то, пока здесь творится черт знает что?

Ворон недовольно передернул крыльями, заставив черные перья взъерошиться, и нахохлился, принимая обиженный вид.

– Эй, полегче на поворотах, Аэлита, – прокаркал он в ответ своим скрипучим сварливым голосом. – Я, между прочим, тоже не сижу сложа крылья и не клюю семечки целыми днями. У меня есть и свои дела, знаешь ли. Я же не собачка комнатная, не могу быть с тобой круглосуточно, как привязанный на веревочке.

Услышав его недовольный тон, я моментально почувствовала укол совести и тут же пожалела о своих резких словах. Геннадий был единственным, кто действительно искренне поддерживал меня в этом враждебном мире. Он был моим верным другом, моим надежным советчиком, моей единственной нитью, связывающей меня с жизнью. Я не имела права вымещать на нем свою злость, свои страхи и разочарования.

– Прости, Ген, – тихо сказала я, чувствуя, как щеки заливает предательский румянец стыда. – Я просто… я очень расстроена. Испугана.

Почувствовав мою искренность, уловив нотки горечи и отчаяния в моем голосе, ворон заметно смягчился. Он перестал ерзать на ветке, слетел с нее и, грациозно приземлившись передо мной на землю, наклонил свою черную голову набок, вглядываясь в мое лицо.

– Что случилось, Аэлита? – обеспокоенно спросил он, всматриваясь в мои глаза. – Ты какая-то бледная, вся дрожишь. Что-то ты мне совсем не нравишься сегодня.