– Счастливого пути, Рион, – сказала я. – И будьте осторожны на дороге.

– Спасибо, но я надеюсь, мы вскоре увидимся в городе, – в глубине глаз мужчины появился какой-то блеск, а может, мне показалось.

– Да, я собираюсь завтра тоже на ярмарку, – ответила, стараясь не расплываться в глупой улыбке.

– Тогда до встречи, – махнул рукой мужчина, щелкнул поводьями.

Он тронулся, лошадь медленно потянула телегу. Я долго смотрела ему вслед, пока телега не скрылась за поворотом. И тогда я поняла, что, возможно, зря так настороженно к нему относилась. Возможно, он просто хороший человек, которому нужна была помощь. И, возможно, мне хочется, чтобы он вернулся.

Слова Геннадия, что Рион не тот, кем кажется, врезались в память, как заржавевший гвоздь в старую трухлявую доску. Мужчина уехал на ярмарку, и, несмотря на смутное предчувствие беды, я хотела с ним еще раз увидеться, да и товар свой надо было продать. В конце концов, зима не за горами, и запасы нужны всем, как ни крути.

Рано утром, еще до того, как первые лучи солнца озолотили горизонт, я запрягла свою кобылку в телегу. Наполнила ее доверху банками с соленьями, пряными травами, сушеными овощами и, конечно же, своим фирменным оружием массового поражения – аджикой. Сердце колотилось неровно, словно загнанный зверь, предчувствуя что-то неладное. Я старалась отгонять дурные мысли.

– Все будет хорошо, Аэлита, просто немного переволновалась после визита Риона, – бормотала я себе под нос, пытаясь унять предательскую дрожь в руках.

Дорога до города показалась тягучей и бесконечной, как сироп. Каждый скрип колес, каждая колдобина на пути, каждый порыв холодного осеннего ветра казались мрачными предзнаменованиями. Встречные путники бросали на меня странные оценивающие взгляды, от которых мурашки бежали по коже. Но я упрямо продолжала путь, словно зачарованная, ведомая неведомой силой.

Я прибыла на ярмарку, когда солнце уже вовсю заливало городскую площадь своим холодным осенним светом. И то, что я увидела, повергло меня не просто в шок – в ледяной ужас, сковавший все тело.

Ярмарка, обычно бурлящая жизнью, пестрая и радостная, встретила меня гнетущей зловещей тишиной. Всеобщее веселье, казалось, испарилось, оставив после себя лишь плотную атмосферу враждебности. Люди перешептывались за спиной, бросая на меня косые недобрые взгляды, полные злобы и презрения. Некоторые отворачивались, словно я была прокаженной.

Я попыталась пробиться к своему привычному месту, которое занимала в прошлый раз. Но каково же было мое удивление, когда я обнаружила, что оно нагло занято грудой каких-то старомодных корзин, покосившихся бочонков и мешков с зерном. Словно бы кто-то нарочно расставил их там, чтобы не дать мне возможности торговать. Чтобы выгнать меня с ярмарки.

Я подошла к соседним торговцам, которые в прошлый раз любезно болтали со мной, выспрашивая рецепты, надеясь узнать, что происходит. Но они отворачивались, прятали глаза, делая вид, что меня не замечают. Их лица окаменели, превратились в бездушные маски.

– Что случилось? Почему вы так себя ведете? Что я такого сделала? – спросила я, чувствуя, как в горле пересыхает, а сердце сжимается от необъяснимого страха. Но в ответ лишь лицемерная тишина и испепеляющие взгляды. Все лавки были заняты, и мне, словно бездомной собаке, оставалось лишь ютиться на своей телеге, молиться, чтобы хоть кто-нибудь обратил внимание на мой товар.

Время тянулось мучительно медленно. Мои заготовки, обычно разлетавшиеся, как горячие пирожки в студеный день, нынче никому не были нужны. Никто не подходил к моей телеге, никто не интересовался моими продуктами. Я чувствовала себя отверженной, изгоем, попавшим в чужой, враждебный мир, где каждое слово, каждый взгляд были отравлены ядом ненависти.

И вот, когда надежда почти угасла, ко мне подошла женщина. С виду обычная горожанка. За ее юбку цеплялся мальчик лет десяти, худенький и бледный. Она внимательно, с какой-то даже болезненной сосредоточенностью осмотрела мои банки и вдруг остановилась на аджике.

– Сколько стоит? – проскрипела она хриплым голосом, не отрывая своих темных запавших глаз от заветной банки. Я назвала цену, и она, к моему удивлению, не торгуясь, выудила из-под платка монеты и протянула мне.

– Дайте ложку, – сухо сказала она, открывая аджику.

Я молча протянула ей деревянную ложку. Она, не говоря ни слова, протянула ложку мальчику.

– Попробуй, сынок, эта госпожа готовит очень вкусную приправу. Она острая, но полезная, – прошептала она, словно заколдовывая.

Я с удивлением смотрела на это действо. Аджика была не огненной, но все же давать такое острое ребенку, да еще и без хлеба, – это уже перебор. Что ж это за мать то такая?