— Как «так», Руслан? — мой голос был мертвым. — С ненавистью? Нет, у меня нет сил на ненависть. Я смотрю на тебя с жалостью. Ты думаешь, что если ты узнал правду, то всё можно исправить?

Я сделала шаг назад, подальше от него.

— Пять лет назад я стояла перед тобой точно так же. Я была на втором месяце беременности. У меня кружилась голова, меня тошнило от страха и токсикоза. Я пришла к тебе, потому что ты был моим миром. Я верила, что ты защитишь нас. А ты? Ты швырнул в меня пачку денег и сказал, что я — шлюха. Ты помнишь это?

— Полина... — он застонал, закрыв лицо руками.

— Ты помнишь, как я стояла под дождем у твоих ворот, умоляя охранника просто передать тебе записку? Как я жила в общаге, работая на трех работах, чтобы купить сыну коляску? Как я задыхалась от ужаса в роддоме, когда врачи спрашивали, где отец ребенка, а мне нечего было ответить, кроме того, что отец считает меня предательницей?

Мои слова падали на него как удары плети. Он не защищался. Он просто принимал их.

— Ты не просто ошибся, Руслан. Ты вырвал пять лет из жизни своего сына. Ты лишил его отца, а меня — веры в людей. И теперь, когда ты увидел видео, ты хочешь, чтобы я сказала: «Ничего страшного, дорогой, давай начнем сначала»?

— Я не прошу «сначала», — он поднял голову, его глаза были влажными. — Я прошу шанса искупить вину. Позволь мне быть отцом. Позволь мне защитить тебя от Инги. Она заплатит за всё, клянусь тебе. К завтрашнему утру ее жизнь будет стерта в порошок.

— А моя? — я горько усмехнулась. — Мою жизнь ты уже стер пять лет назад. То, что ты видишь перед собой — это только оболочка. Полина Морозова, которая тебя любила, умерла в ту ночь, когда ты выгнал ее из дома.

Я развернулась и пошла к лестнице.

— Полина! — он окликнул меня, его голос был полон отчаяния. — Я люблю тебя. Я никогда не переставал... даже когда ненавидел. Это и была моя главная ошибка.

Я остановилась на первой ступеньке, но не обернулась.

— Твоя любовь — это яд, Руслан. Пять лет назад она меня чуть не убила. Сейчас она мне не нужна. Оставь меня в покое. Завтра утром мы с Тимуром уезжаем.

— Нет, — его голос мгновенно изменился, в нем снова прорезалась сталь, перемешанная с болью. — Ты никуда не поедешь. Ты не в безопасности. Инга загнана в угол, она опасна. Останься здесь. Ради Тимура. Я не приближусь к тебе, если ты не захочешь. Я буду жить в гостевом крыле. Но останься под охраной.

Я промолчала. Он был прав в одном: Инга теперь не остановится ни перед чем. Ее агония могла зацепить моего сына.

— Только ради Тимура, — бросила я, не оборачиваясь, и быстро пошла наверх.

Закрывшись в своей комнате, я сползла по двери на пол. Слезы, которые я сдерживала всё это время, наконец прорвались. Я плакала навзрыд, зажимая рот рукой, чтобы не разбудить сына.

Это были не слезы облегчения. Это были слезы по той девочке, которой я была. По разрушенным мечтам. По правде, которая пришла слишком поздно.

Осколки правды резали больнее, чем ложь. Потому что ложь была моей броней, а правда... правда оставила меня совершенно беззащитной перед человеком, которого я всё еще, вопреки всякой логике и здравому смыслу, продолжала любить.

И это было самым страшным моим наказанием.

***

Руслан сидел в темной гостиной, глядя на тлеющие угли в камине. В руке он сжимал телефон.

— Олег? — голос Громова был холодным и пустым. — Начинай. Я хочу, чтобы к утру Инга Белова потеряла всё. Счета, недвижимость, репутацию. Найди всё, что она скрывала. Каждую взятку, каждую подделку документов в ее фонде. И вызови полицию по делу о фальсификации доказательств и шантаже. Я хочу, чтобы она гнила в камере.

— Будет сделано, шеф, — коротко ответил помощник. — А что с охраной для Полины Сергеевны?

— Удвоить пост. Никто не входит и не выходит без моего личного разрешения. И, Олег...

— Да?

— Узнай, в какой больнице она рожала. Имена врачей. Всё. Я хочу знать каждую секунду того времени, когда меня не было рядом.

Руслан отключил связь и откинулся на спинку дивана. Его взгляд упал на перебинтованную руку. Боль была отрезвляющей.

Он знал, что Полина права. Простить такое невозможно. Но он также знал, что Громовы никогда не сдаются. Он вернет ее. Даже если ему придется выстроить мир заново, кирпичик за кирпичиком, на пепелище их прошлого.

Он поднялся и медленно пошел к лестнице. Остановившись у двери детской, он постоял минуту, прислушиваясь к мерному дыханию сына.