— Ты сказал, что ненавидишь меня, — ее голос сорвался на шепот. — И я заслужила это. Я была ужасной матерью. Я сломала твое счастье. И теперь я вижу, во что ты превратился. И мне… мне так больно смотреть на это. Больнее, чем от любой болезни.

Она заплакала. Тихие, бессильные слезы катились по ее щекам. Это не были слезы манипуляции. Это были слезы настоящего, горького раскаяния.

— Я прошу у тебя прощения, Умар, — выдохнула она. — Я знаю, что не заслуживаю его. Но я прошу. Прости меня, сынок. Я была не права. Вся эта история с брошью… это я сама ее подбросила. Я солгала всем. Я очернила невинного человека. Я… я разрушила твой брак.

Она сказала это. Призналась в самом страшном. И почувствовала странное облегчение, смешанное со стыдом и страхом. Теперь он знает всю правду.

Умар медленно поднялся с дивана. Он подошел к ней, и его тень снова накрыла ее, как в тот страшный вечер. Но на этот раз его лицо было не искажено гневом. Оно было трагичным и усталым.

— Я знал, — тихо сказал он. — Я всегда знал, что это ты.

— Почему же ты ничего не сказал? — удивилась она.

— Что это изменило бы? — он пожал плечами. — Ты бы все равно нашла способ настоять на своем. Ты всегда добиваешься своего, мама. Любой ценой.

Он отвернулся и снова посмотрел в окно.

— Ты просишь прощения. Но понимаешь ли ты, что уже поздно? Ты не просто подбросила брошь. Ты не просто назвала ее воровкой. Ты заставила меня сделать выбор. И я его сделал. Я выбрал тебя. Я послал ее прочь. Я предал единственного человека, который любил меня не за что-то, а просто так. И теперь ее нет. И вернуть ее невозможно.

— Но ты можешь простить меня! — взмолилась Зарема. — Мы можем начать все сначала! Я научусь принимать твой выбор! Я буду молиться, чтобы ты нашел счастье, даже если это будет не с ней!

— Какое счастье? — он обернулся, и в его глазах наконец-то вспыхнуло что-то живое — боль. — Ты думаешь, я смогу полюбить другую? После нее? Ты думаешь, я смогу просто забыть все, что было? Ты сломала во мне что-то очень важное, мама. Веру. Веру в любовь. Веру в справедливость. Веру в то, что семья — это опора. Теперь семья для меня — это тюрьма. А ты — мой тюремщик.

Эти слова ударили Зарему сильнее, чем все предыдущие. Она поняла, что он говорит не из гнева, а из глубокой, неподдельной боли.

— Что же мне делать? — простонала она. — Скажи, что мне сделать, чтобы хоть как-то искупить свою вину?

— Ничего, — покачал головой Умар. — Ничего нельзя сделать. Ты можешь вернуть украденные деньги. Можешь вернуть украденную вещь. Но как вернуть украденное счастье? Как вернуть украденную любовь? Нельзя.

Он подошел к двери.

— Я не ненавижу тебя, мама. Ненависть — это хоть какое-то чувство. А я… я ничего не чувствую. К тебе. К этому дому. К жизни. Ты вернула обратно своего послушного сына. Вот он я. Делай со мной что хочешь.

Он вышел, оставив ее одну в комнате, полной теней и призраков их былой семьи. Она сидела в кресле и смотрела в пустоту. Она добилась всего, чего хотела. Сын был с ней. Но он был пустой оболочкой. И она понимала, что это навсегда. Ее раскаяние, ее слезы, ее признание — ничто не могло исцелить ту рану, которую она нанесла.

Она проиграла. Окончательно и бесповоротно. И самым страшным было то, что победителя в этой войне не оказалось вовсе. Она разрушила все вокруг, пытаясь сохранить свой мирок, и осталась одна посреди руин. Руин, которые когда-то были ее семьей.

 

Глава 21

Прошла еще одна неделя. Признание Заремы ничего не изменило. Умар продолжал молча ходить по дому, выполнять свои обязанности и смотреть сквозь всех пустым взглядом. Но внутри него зрело решение. Окончательное и бесповоротное.

Он больше не мог здесь оставаться. Каждый угол этого дома напоминал ему о Камиле. О ее тихих шагах в коридоре, о ее смехе, который он больше не слышал, о ее слезах, которые он заставил ее пролить. Он задыхался в этих стенах. И он понимал, что если останется, то сойдет с ума окончательно.

Он выбрал день, когда Ибрагим должен был уехать в районный центр по своим делам. Умар подождал, пока отец уедет, и вошел в комнату к матери. Она сидела в своем кресле и вязала. Спицы в ее руках дрожали.

— Мама, мне нужно поговорить с тобой, — сказал Умар. Его голос был спокоен, но в нем появилась какая-то новая, стальная нота.

Зарема медленно подняла на него глаза. Она почувствовала недоброе.

— Говори, сынок.

— Я уезжаю, — просто сказал Умар.