Умар закрыл лицо руками. Перед ним снова стоял выбор. Тот же, что и неделю назад. Но теперь на чаше весов лежала не просто воля матери, а ее здоровье. Ее жизнь.

— Что я должен делать? — простонал он.

— Остаться, — сказал Ибрагим. — Быть здесь. Ухаживать за ней. Показать, что ты все еще ее сын. Что она для тебя важнее той ссоры. Иначе… — он не договорил, но Умар понял.

Иначе он станет убийцей собственной матери.

Умар молча кивнул. Он чувствовал себя в ловушке. Ловушке, из которой не было выхода. Он поднял глаза на спящую мать, такую слабую и беззащитную, и почувствовал, как последние остатки его воли тают. Он не мог бороться с этим. С болезнью. С возможной смертью.

Он подошел к дивану и опустился на колени рядом с матерью. Он взял ее холодную руку в свои. Рука была такой же, как в детстве, когда она гладила его по голове, когда он болел. Такая же, но теперь безжизненная.

— Хорошо, мама, — прошептал он, хотя знал, что она не слышит. — Ты победила. Окончательно. Я остаюсь. Я буду здесь.

Он сказал это, и в его душе что-то окончательно сломалось. Он сдался. Не потому, что простил. А потому, что у него не осталось сил бороться с таким страшным оружием, как болезнь матери. Его любовь к Камиле, его гнев, его боль — все было раздавлено одним словом «приступ».

Он остался сидеть на полу, держа мать за руку, и смотрел в пустоту. Он был здесь. Он был послушным сыном. Но внутри он был мертв. И он знал, что Камила, где бы она ни была, теперь потеряна для него навсегда. Последний мост между ними был сожжен. И виновником этого был он сам. Он сделал свой окончательный выбор. И этот выбор убил в нем все, что было живым.

 

Глава 19

Прошло три недели. Зарема поправлялась медленно. Она все еще проводила большую часть дня в постели, вставая только чтобы поесть и сходить в туалет. Но ее слабость была не только физической. Она видела, что выиграла битву, но проиграла войну за душу сына.

Умар делал все, что положено хорошему сыну. Он приносил ей еду, помогал передвигаться по дому, сидел с ней вечерами. Но он был как робот. Его движения были механическими, его голос — безжизненным. Он смотрел на мать, но не видел ее. Он был где-то далеко.

Однажды вечером Ибрагим ушел к соседу помочь чинить забор. Умар сидел в комнате матери на стуле, глядя в окно. Зарема лежала в постели и наблюдала за ним. Тишина между ними была невыносимой.

— Сынок, — наконец тихо сказала она. — Мы должны поговорить.

Умар медленно перевел на нее взгляд.

— О чем?

— О нас. О том, что произошло.

Умар усмехнулся. Коротко, беззвучно.

— Что произошло, мама? Ты заболела. А я остался ухаживать за тобой. Все как ты хотела.

— Я не хотела болеть! — голос Заремы дрогнул. — Я… я не знала, что так получится.

— Но получилось очень удобно, — его голос был ровным и холодным. — Ты добилась своего. Я здесь. Я не с ней. Чего же ты еще хочешь?

Зарема приподнялась на подушках. Ее лицо было бледным и осунувшимся.

— Я хочу, чтобы мой сын снова был со мной! Чтобы он смотрел на меня не как на тюремщика! Чтобы он разговаривал со мной!

— А о чем нам говорить? — Умар наклонился вперед, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, которого она так боялась. — О том, как ты подбросила брошь? О том, как ты назвала мою жену шлюхой? Или о том, как ты довела меня до того, что я сказал ей уехать? О чем, мама?

— Я делала это все ради тебя! — заплакала Зарема. Настоящие слезы текли по ее щекам. — Я боялась потерять тебя! Ты уезжал в город, ты становился чужим! А она… она окончательно забрала бы тебя!

— Она не забирала меня! — Умар встал, его тень упала на мать. — Она была моим выбором! Моим счастьем! А ты отняла его! Ты уничтожила его! И знаешь что? Теперь ты действительно потеряла меня. Окончательно.

— Нет… — прошептала она, качая головой. — Нет, сынок. Ты здесь. Ты с матерью. Все как должно быть.

— Я здесь телом, — он ударил себя кулаком в грудь. — Но здесь, внутри, я мертв. Ты убила во мне все. Ты думаешь, я не понимаю, что этот приступ был вовремя? Что ты просто не могла допустить, чтобы я ушел вслед за ней?

Зарема смотрела на него с ужасом. Он видел. Он видел сквозь нее.

— Я не притворялась! — выдохнула она. — Мне было плохо!