Камила подняла на него заплаканные глаза.

— Твоя мать сама подбросила ее. Вчера, когда мы разбирали сундук. Я не видела, но теперь понимаю. Это была ловушка. И я в нее попала.

Умар закрыл лицо руками.

— Боже… как же так… Зачем?

— Чтобы ты меня возненавидел. Чтобы ты наконец увидел во мне ту самую чужую, воровку, которая порочит твою семью. И похоже, у нее получилось.

Она посмотрела на его согбенную фигуру и поняла, что даже его вера пошатнулась. Слишком уж все было очевидно. Слишком уж все было против нее.

В эту ночь они не разговаривали. Умар ушел в свою комнату и заперся. Камила слышала, как он часами ходит взад-вперед. Она лежала в темноте и понимала, что это конец. Последняя капля. Провокация Заремы достигла цели. Стена между ней и Умаром, которую они так старались обойти, выросла до небес. И теперь они были по разные стороны. Одни навсегда.

 

Глава 16

После случая с брошью воздух в доме стал густым и тяжелым, как перед грозой. Умар и Камила почти не разговаривали. Когда их взгляды встречались, в глазах Умара читалась мучительная борьба, а в глазах Камилы — пустота и обреченность. Она понимала, что проиграла. Даже его вера в нее дала трещину.

Зарема, напротив, казалось, воспряла духом. Она ходила по дому с видом победительницы, ее голос звучал громче и увереннее. Она добилась своего — посеяла семя сомнения в душе сына.

Однажды вечером, через несколько дней после истории с брошью, Зарема велела всем собраться в гостиной. Даже Ибрагим, обычно остававшийся в стороне, сидел в своем кресле с мрачным видом. Умар стоял у окна, отвернувшись ко всем. Камила робко сидела на краешке дивана, чувствуя себя на скамье подсудимых.

Зарема начала говорить. Ее голос был тихим, но каждое слово падало как камень.

— Я больше не могу это терпеть. В моем доме живет воровка. Женщина, которая принесла в нашу семью раздор и ложь. Я не могу спокойно спать, зная, что под моей крышей находится тот, кто способен на воровство.

— Мы не знаем наверняка… — начал Ибрагим, но Зарема резко оборвала его.

— Мы все знаем! Брошь нашли в ее вещах! Больше нечего обсуждать.

Она повернулась к Умару.

— Сын. Пришло время тебе сделать выбор. Я твоя мать. Я носила тебя под сердцем, я растила тебя, я отдала тебе всю свою жизнь. А эта… эта чужеземка, — она презрительно махнула рукой в сторону Камилы, — что она тебе дала? Кроме стыда и позора? Кроме раздора в семье?

Умар не поворачивался. Его плечи были напряжены.

— Она моя жена, мама. Я дал ей слово.

— Слово, не одобренное семьей — пустой звук! — голос Заремы зазвенел. — Она не твоя жена перед лицом нашего рода! Она твой грех!

Она сделала паузу, давая словам проникнуть в сознание.

— Вот твой выбор, Умар. Либо она уезжает. Сегодня. Сейчас. Либо… — она глубоко вздохнула, и ее голос дрогнул, — либо уходишь ты. И знай, если ты выберешь ее, ты больше не мой сын. Для меня тебя не существует. Ты умрешь для меня. Выбирай.

В комнате повисла гробовая тишина. Ибрагим опустил голову. Камила сжалась в комок, ожидая удара. Она смотрела на спину Умара, на его сжатые кулаки.

— Ты не можешь ставить меня перед таким выбором, — наконец проговорил Умар, и его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций.

— Я уже поставила! — крикнула Зарема. — Или она, или я! Решай!

Умар медленно повернулся. Его лицо было искажено такой болью, что Камила невольно ахнула. Он выглядел постаревшим на десять лет.

— Мама… я люблю тебя. Но я люблю и ее. Я не могу…

— Не можешь? — Зарема подошла к нему вплотную и смотрела ему прямо в глаза. — Значит, ты выбираешь ее? Значит, все эти годы моей любви, моих забот, ничего для тебя не значат? Значит, какая-то русская, пришедшая бог знает откуда, дороже тебе родной матери?

Ее глаза наполнились слезами. Настоящими или притворными — Камила не могла понять.

— Хорошо. Значит, ты сделал свой выбор. Уходи. Уходи с ней. И не возвращайся никогда.

Она расплакалась, громко, надрывно. Ибрагим вскочил с кресла и попытался ее успокоить. Умар стоял как вкопанный, глядя на рыдающую мать. Камила видела, как он сломлен. Как его воля тает под напором материнских слез и ультиматума.

— Хорошо… — прошептал он так тихо, что слова едва можно было разобрать.

— Что хорошо? — спросила Зарема, поднимая на него заплаканное лицо.