— Узор чужой, — заметила Зарема, проводя пальцем по вышивке. — Чувствуется. Но за старание спасибо.

Она сложила платок и отложила его на стол.

— Можешь идти.

Это было не то, на что надеялась Камила. Не было ни радости, ни благодарности. Лишь холодная, вежливая сдержанность. Но и это было лучше, чем крик или упреки. Может, семечко проросло? Может, она все же тронута?

Вечером, когда Умар вернулся, она шепотом рассказала ему о своем поступке.

— Она взяла? — удивился Умар.

— Взяла. И сказала спасибо за старание.

— Это уже что-то, — на его лице появилась слабая улыбка. — Может, ты права. Может, нужно просто время.

На следующее утро Камила с надеждой искала взглядом Зарему, ожидая увидеть ее в новом платке. Но свекровь вышла к завтраку в своем обычном, темном платке. Камила подумала, что, может, она приберегает подарок для особого случая.

Прошел день, другой. Платок не появлялся. Камила начала волноваться. На третий день она не выдержала и осторожно спросила за завтраком:

— Зарема-ханум, а тот платок… он вам не понравился? Может, я могу вышить другой? С другим узором?

Зарема подняла на нее глаза. В них не было ни злобы, ни раздражения. Лишь пустота.

— Какой платок? — спросила она.

Камила почувствовала, как у нее похолодело внутри.

— Тот, что я вам подарила. Белый, с вышивкой.

— А, тот, — Зарема отломила кусок лепешки. — Я его убрала. Он мне не подошел.

Больше она не сказала ни слова. Камила сидела, онемев, и смотрела в свою тарелку. Она поняла. Платок не просто не понравился. Он был отвергнут. Выброшен. Как и она сама.

После завтрака, когда Зарема вышла из комнаты, Камила не удержалась. Она тихо прокралась в спальню свекрови. Она должна была знать. Она обыскала комод, полки в шкафу. Платка нигде не было. И тут ее взгляд упал на корзину для мусора в углу. Из-под смятой бумаги торчал уголок белой ткани.

Дрожащими руками она вытащила его. Это был он. Ее платок. Тот, в который она вложила столько надежд и сил. Он был смят, на нем остались следы чего-то липкого, словно в него заворачивали еду или вытирали руки.

Камила стояла, сжимая в руках свое поруганное творение, и не могла сдвинуться с места. Слез не было. Была только пустота. Глубокая, бездонная пустота. Она отдала частичку своей души, а ее выбросили в мусорную корзину.

В этот вечер, когда Умар пришел к ней в комнату, он застал ее сидящей на кровати. Она смотрела в одну точку, а в руках у нее был грязный, мятый платок.

— Что случилось? — тут же встревожился он.

— Она выбросила его, — монотонно сказала Камила. — В мусор. Мой подарок.

Умар посмотрел на платок, и его лицо исказилось от боли и гнева.

— Как она могла! Я… я пойду поговорю с ней!

— Нет! — резко сказала Камила, хватая его за руку. — Не ходи. Ничего не говори. Теперь я все поняла. Окончательно.

Она подняла на него глаза. В них не было ни надежды, ни огня. Только пепел.

— Она никогда не примет меня, Умар. Никогда. Ты можешь биться головой о стену, я могу вышивать сотни платков, но она будет видеть во мне только чужую. Русскую. И точку.

Умар сел рядом с ней и обнял ее. На этот раз она не отстранилась. Она просто сидела, безжизненная, как кукла.

— Что же нам делать? — в отчаянии прошептал он.

— Я не знаю, — так же тихо ответила она. — Но теперь я знаю, что чужая кровь — это не просто слова. Это стена. И мы не сможем через нее перелезть.

Она сжала в руке грязный платок, этот символ ее окончательного поражения, и поняла, что война проиграна. Еще до того, как она действительно началась. Оставалось только ждать, когда рухнет последнее, что у них было — их любовь. И этот крах казался теперь неизбежным.

 

Глава 15

После истории с платком в Камиле что-то надломилось окончательно. Она стала похожа на тень — молчаливая, послушная, выполняющая все указания, но без всякой искры в глазах. Она двигалась по дому как автомат, а по ночам лежала без сна, уставившись в потолок. Надежда умерла.

Умар видел это и мучился. Он пытался говорить с матерью, умолял, даже кричал однажды. Но Зарема оставалась непреклонной. Она видела страдания сына, но винила в них не себя, а Камилу. Это она, чужеземка, встала между матерью и сыном. Это она отравляла его жизнь.