— У нас дочь, — перебиваю.

— У половины моих разведенных подруг есть дети. И знаешь что? Дети счастливы. Потому что счастливы их матери. Дети не дураки, Уля. Они чувствуют фальшь. Маша видит, как ты мучаешься?

Вспоминаю вчерашний вечер. Маша делала уроки на кухне, я готовила ужин. Иван сидел в гостиной, уставившись в выключенный телевизор. В квартире стояла такая тишина, что слышно было, как сосед смотрит футбол.

— Мам, почему папа больше не смеется? — спросила дочь.

— Устал на работе, — ответила я, не поднимая глаз от сковородки.

— А почему ты больше не поешь, когда готовишь?

Не нашлась с ответом. Просто пожала плечами, продолжая помешивать соус, который все равно никто не будет есть.

— Прости его, — вдруг говорит Лена. — Что бы там ни было между вами — прости. Не ради него, ради себя. Обида — это яд, который пьешь ты, надеясь отравить другого.

— Некоторые вещи простить нельзя.

— Можно. Вопрос — хочешь ли ты? Или удобнее носить эту обиду как щит?

Ее слова вспарывают грудину. Я просто больше не умею дышать, чувствовать. Встаю резко, стул скрипит по полу.

— Мне пора. Спасибо за разговор.

Лена меня не держит. Встает, обнимает на прощание.

— Береги себя, слышишь? И помни — жизнь одна. Не трать её на войну с призраками.

Выхожу под дождь. Холодные капли бьют по лицу, смешиваются со слезами. Призраки... Что, если она права? Что, если я воюю с призраками?

Еду домой на метро. В вагоне душно, пахнет мокрой одеждой. Напротив сидит пара — молодые, держатся за руки. Девушка что-то шепчет парню на ухо, он смеется. Когда мы с Ваней последний раз смеялись вместе?

Дома тишина.

Брожу по квартире. Вот наша спальня — кровать не заправлена, на тумбочке батарея его таблеток. Вот кабинет — идеальный порядок, ни пылинки. После аварии он помешался на порядке, будто внешний контроль поможет справиться с внутренним хаосом.

Захожу в гардеробную. Его половина — строгие костюмы, рубашки по цветам, галстуки на специальной вешалке. Моя — хаос из вещей, которые больше не радуют.

Присаживаюсь на пуфик. В углу стоит его спортивная сумка, с которой он раньше ходил в зал.

Сумка приоткрыта. Внутри что-то белеет.

Не надо. Не лезь. Ты обещала себе больше не копаться.

Но руки уже тянутся, расстегивают молнию.

Внутри спортивная форма, которой явно не пользовались. И еще... конверт.

Достаю, вскрываю. Фотография. Одна-единственная. Мой муж стоит рядом с нереальной красоты женщиной. Высокая, рыжеволосая.

В чем-то все же те девицы из туалета были неправы. Нет у него никакого сына. Потому что с другой стороны к Ивану жмутся две девочки. Судя по лентам — выпускницы. Близняшки безумно похожи друг на друга. И на моего мужа.

Девочки явно старше Маши, это значит, что не они, а именно мы вторая семья.

На обороте фотографии дата. Я ее слишком хорошо запомнила, помогая с апелляций по делу мужа. Это тот самый день, когда случилась авария.

Конверт выпадает из рук. Значит, правда. Все правда. И в тот день он ко мне от нее!

Сползаю на пол прямо в одежде. Холодный паркет обжигает колени через тонкие колготки. В груди будто взрывается граната — боль разлетается осколками по всему телу.

Меня выворачивает. Едва добегаю до ванной. Стою на коленях перед унитазом, обнимая холодный фаянс. В голове стучит: он предал. Предал. Предал.

Когда желудок опустошается, сползаю на пол. Лежу, свернувшись калачиком, и не могу даже плакать. Слез больше нет.

Лена ошибалась. Некоторые вещи простить нельзя. И месть — иногда это единственное, что остается, чтобы не сойти с ума от боли.

— Ты заплатишь, — шепчу отражению. — За все заплатишь.

Умываюсь холодной водой, привожу себя в порядок. Возвращаюсь в гардеробную, аккуратно складываю фотографии обратно в конверт. Кладу на место, застегиваю сумку.

Пусть думает, что тайна в безопасности. Пусть продолжает играть роль страдающего, раскаивающегося мужа.

Я тоже умею играть роли. И моя месть будет идеальной. Выверенной до мелочей. Беспощадной.

Бегу в спальню. Мысль одна — бежать. Немедленно. Сейчас.

Выдергиваю из шкафа чемодан. На боку все еще наклейка из последней поездки в Грецию. Последний вдох счастья.

Швыряю на кровать, молния заедает, дергаю сильнее. Зубчики расходятся с металлическим звоном.

Что брать? Хватаю первое попавшееся — серую водолазку, джинсы, белье горстями из ящика. Все летит в чемодан хаотичной грудой. Косметику с туалетного столика просто сгребаю. Тушь, помада, крем, который он подарил на прошлый день рождения. Швыряю крем в мусорку. Грохот.