Маша возвращается загорелая, повзрослевшая. Рассказывает о лагере, новых друзьях, первом поцелуе с мальчиком.

— Только папе не говори! — просит, краснея.

— Не скажу, — обещаю, глажу по голове.

Моя девочка взрослеет. Скоро начнет задавать неудобные вопросы. Уже начинает.

— Мам, а почему папа так часто в командировки ездит? У Ленки папа вообще никуда не ездит.

— У всех разная работа, солнышко.

— А почему вы больше не обнимаетесь?

Замираю с кастрюлей в руках.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну... раньше вы на диване вместе сидели, фильмы смотрели. А теперь папа в кресле, ты на диване. И спать папа на диван иногда уходит.

Умная девочка. Слишком умная.

— Просто устаем оба. Взрослая жизнь, понимаешь?

Она кивает, но в глазах сомнение. Не верит. И правильно делает.

Осень приносит новые изменения. Меня официально назначают главным бухгалтером. Виктор Павлович устраивает небольшой фуршет, произносит речь о ценных сотрудниках. Я улыбаюсь, принимаю поздравления, чокаюсь шампанским.

Дома Иван встречает новость молча. Наливает нам коньяк.

— За твой успех, — поднимает стакан.

— Спасибо.

Сидим в гостиной, каждый в своем углу. Он в кресле с планшетом, я на диване с ноутбуком. Маша в своей комнате — подростки, им родители не особо нужны.

— Уля, — вдруг говорит он. — Мы можем поговорить?

— О чем?

— О нас.

— А что "мы"? — спрашиваю спокойно.

— Ты отдалилась. Мы как чужие стали.

Хочется рассмеяться. Чужие. Мы и есть чужие.

— Просто устала, — использую привычную отговорку.

— Уля, я... — он встает, подходит ближе. — Я знаю, после аварии я был невыносим. Но я лечусь, становится лучше. Может, попробуем начать заново? Съездим куда-нибудь вдвоем?

Смотрю на него — на человека, которого когда-то любила. Которому верила. Который предал все, что у нас было.

— Подумаю, — говорю.

Он кивает, возвращается в кресло. Знает, что это отказ, но не готов услышать его прямо.

Так проходит еще год. Я расту профессионально, получаю премии, заканчиваю MBA. Маша взрослеет, влюбляется, разочаровывается, снова влюбляется. Иван существует параллельно — призрак в моем доме, напоминание о прошлой жизни.

Маше семнадцать. Последний год школы. Потом университет, взрослая жизнь. Свобода.

— Мам, — говорит она как-то вечером. — Я все понимаю.

— Что ты понимаешь?

— Про папу. Про вас. Ты ждешь, пока я школу закончу?

Умная девочка. Слишком умная.

— Маш...

— Все нормально, — она обнимает меня. — Я не маленькая. И я хочу, чтобы ты была счастлива.

Плачу у нее на плече — первый раз за долгие годы плачу не от боли, а от облегчения. Она знает. Понимает. Не осуждает.

— Осталось немного, — шепчу.

— Я знаю, мам. Я с тобой.

— Но он же твой отец.

— Он им всегда останется. Но это не дает никакого права обижать тебя.

Ночью лежу без сна, считаю.

Я считаю дни.

Утро восемнадцатого октября встречает меня раньше будильника. Лежу в предрассветной темноте, слушаю, как осенний ветер швыряет капли дождя в окно. Стеклянные брызги барабанят по подоконнику.

Сегодня. Наконец-то сегодня.

Восемнадцать лет назад в такое же дождливое утро я рожала Машу. Помню каждую секунду — как тело разрывалось изнутри волнами схваток, как пот заливал глаза, как вцеплялась в поручни кровати до белых костяшек. И потом первый вскрик моей девочки. Тонкий, требовательный, полный силы.

Иван тогда притащил под окна роддома целое облако розовых и белых шаров — они бились о мокрые ветки берез, некоторые лопались с глухим хлопком. Утопил всех врачей и медсестер в букетах — розы, лилии, гортензии. "Спасибо за дочку!" — кричал он каждому встречному, хватал за руки санитарок, целовал их ладони. Даже суровая заведующая отделением растаяла, разрешила ему остаться после окончания часов посещений.

Поворачиваю голову, смотрю на его спящий профиль. В полумраке спальни лицо кажется чужим — резкие тени под скулами, седина в отросшей щетине.

По пальцам одной руки можно пересчитать ночи, когда он обнимал меня сквозь сон, прижимал к себе по старой привычке. В те редкие моменты мое предательское тело откликалось — тепло растекалось по животу, дыхание учащалось, кожа покрывалась мурашками. Будто на миг возвращалась домой после долгих скитаний. Вот только потом, когда туман рассеивался, сердце начинало биться неровно, пропуская удары.

Аромат готового кофе смешивается с запахом мокрой листвы, долетающим через приоткрытую форточку. Октябрьская Москва пахнет прелью, сыростью, умиранием. Наливаю кофе в любимую чашку. Первый глоток обжигает язык, горечь оседает в горле.