Мы стояли в дверях и обнимались, но по ногам ощутимо повеяло холодом и я опомнилась.

— Заходи скорее.

Вошли в прихожую.

— Раздевайся, — командовала я, — давай сюда пальто и шапку. Снимай ботинки, вон там, в углу, твои тапочки.

Манюня послушно разделась.

— Ого, — оглядела она просторную прихожую, — какие у нас теперь хоромы.

— Пойдем, я тебе все покажу, — я потянула дочь вглубь квартиры.

Манюня осмотрела наш новый дом, вымыла руки и устроилась на кухне. Пока я хлопотала у плиты, дочь вертела головой, рассматривая кухню и делилась впечатлениями.

— Дорога была атас.

— Сложная?

— Длинная. Но границу мы прошли быстро. Да, в Риге, как ты и говорила, я успела погулять по Старому городу и выпить горячий шоколад. Знаешь, Таллин мне нравится больше, — рассказывала дочь.

— Ты просто к нему привыкла, — машинально возразила я, хотя была с ней согласна.

— Ничего подобного, — отрезала дочь. — Таллин лучше. Во-первых, он гораздо чище. В Риге, в Старом городе, жуть, как грязно, и полно бродяг.

— А во-вторых? — спросила я с улыбкой.

— Ну, это же Таллин, — Манюня тоже растянула рот до ушей. — Кстати, Янис показал мне там пару мест. Там есть блинная! Ма, какие там блины с семгой, пальчики оближешь и язык проглотишь!

— Как Янис?

— Да нормально все. Он неплохой мужик оказался и мы с ним прекрасно поладили.

— Часто видитесь? — спросила, следя за тем, чтобы молоко, которое я грела в маленькой кастрюльке, не убежало.

— Он старается приезжать ко мне на выходные. Я раз в месяц выбираюсь к нему в Таллин. О, знаешь, у него классная квартира в Старом городе, недалеко от Тоомаса. Два этажа, супер просто.

— Рада за него.

— И он живет там один, — лукаво улыбнулась дочь.

— А зачем мне эта информация? — сделала я вид, что не поняла намека.

— Ну, мало ли. Вдруг интересно.

— Не очень, — ответила честно и продолжила готовить завтрак.

Манюня помолчала, наблюдая за моими действиями. И вдруг:

— Ма, а что это с тобой?

— В смысле? — не поняла я.

— Ты ведь не поправилась? В смысле от того, что очень много ешь? — спросила дочь, осторожно подбирая слова.

— А, это, — я погладила выступающий живот. — Нет.

— Ты что… — дочь замялась. — Ма, ты беременная?

Скрывать я не собиралась, тем более, что Манюня уже все увидела.

— Ага, — кивнула я. — У тебя будет сестричка. Или братик.

Дочь сорвалась с месте, своротив пару стульев и крепко меня обняла.

— Я так рада! Это просто! Просто супер! Супер — супер!

Только я открыла рот, чтобы что-то ответить, как Манюня продолжила:

— Надо Янису позвонить. Он ведь еще не знает?

Та-дам.

— Манюня, — я выпуталась из дочкиных объятий, — Янис никакого отношения к этому не имеет.

— Как это? — совершенно искренне удивилась моя великовозрастная дочь.

— Мань, что ты как маленькая. В конце концов твой отец не единственный мужчина на свете.

— А кто имеет? — совершенно бестактно поинтересовалась дочь.

— Вот уж чего я не собираюсь делать, так это обсуждать с тобой свою личную жизнь, — отрезала я в ответ.

— Да, — немного невпопад согласилась дочь. — То есть я хотела спросить, ты замуж не выходишь? Ну, за того мужчину?

— Нет. Он, скажем так, был проходным эпизодом.

Манюня уставилась на меня во все глаза. Только что ее мать созналась в том, что залетела от случайного любовника. Та самая мать, которая постоянно твердила о необходимость пользоваться индивидуальными средствами защиты и распихивала эти средства по всем карманам и сумкам с тех самых пор, как у нее начались первые месячные.

— Бывает, — сказала я.

— Бывает, — ошарашена согласилась дочь.

— Давай позавтракаем, — предложила, чтобы немного разрядить обстановку.

Мы сели за стол. Ели в тишине. По Манюне было видно, что она о чем-то напряженно думает. Скорее всего, переваривает новость. Когда я разлила чай по чашкам, дочь спросила:

— Мам, а это точно не Янис?

— Совершенно точно, — ответила я со всей возможной убежденностью.

— Совершенно точно, — как эхо, повторила Манюня.

Но по ее лицу было заметно, что дочь все же сомневается.

Как там было, кажется, у Белинского? Декабристы разбудили Герцена? Он тоже кого-то там разбудил и этот кто-то развернул революционную агитацию? Память дырявая, ничего не помню. Но мысль верная — дальше все было примерно, как у известного критика. Потому что Манюня, разумеется, не стала сидеть на месте. Ее душа требовала действий.

Результат ее бурной деятельности нарисовался через три дня на пороге нашего дома.