Савва остался там, с переноской, с тем маленьким комочком, которого они с Ирой умудрились втолкнуть в эту жизнь как-то слишком легко и слишком быстро. А потом оба — разбежались. Как будто всё это — не на самом деле, как будто не живое, не настоящее. Не дыхание, не плач, не кровь маленького ребенка, принадлежавшая им обоим.

Я шла по лестнице, потому что в лифт заходить не хотелось — там пахло чужим потом, старым железом и чем-то ещё, от чего внутри поднималась тошнота. Ступени под ногами казались мягкими, как во сне. Я не чувствовала пальцев, не понимала, где начинаются мои плечи, и где заканчивается шея. Всё онемело. Как будто тело больше не моё. Только боль — тупая, тлеющая, прямо под рёбрами.

На улице было холодно. Ветер тянул за волосы и будто бил по щекам ледяной ладонью. Я засунула руки в карманы пальто и пошла, просто пошла. Куда — было неважно. Главное — подальше.

Телефон зазвонил, но я сбросила. Через десять шагов достала его сама, открыла список контактов. Нашла: Матвей. Мой сын. Единственное, что у меня получилось в этой жизни по-настоящему.

Нажала вызов. Он взял быстро.

— Мам, ты как? — голос был немного сонный или просто усталый.

Я сделала вдох. Потом другой. Слова застряли. Но надо было говорить.

— Сын… — начала тихо. — Слушай меня. Если твой отец тебе вдруг позвонит, напишет, выйдет на связь — и начнёт ныть про то, что этот ребёнок, мол, твой, что ты должен помочь, вмешаться, взять на себя… Не слушай его. Слышишь?

Пауза.

— Он уже не может мне написать. Я его заблокировал давно. После того, как ты рассказала… Ну, всё. А что, он что-то сделал? — голос стал жёстче. — Мам, что случилось?

Я остановилась у пешеходного перехода. Светофор мигал красным, но машин не было. Только ветер. И гул, гул, будто внутри.

— Сегодня… — выдохнула. — Ко мне в кабинет ворвалась Ира. С ребёнком. На руках. Орала, что Савва сказал, будто не нужна ему ни она, ни сын, что он уезжает. Что он "устал". Представляешь?

Он молчал.

— И знаешь, что она сделала? — продолжила я, и голос сорвался. — Она поставила ребёнка на мой стол. В переноске. И сказала: "Мне он не нужен без него. Ясно?". И ушла. Просто ушла. Вот так. На улицу. Без слёз даже. Только злость и истерика.

Светофор загорелся зелёным, но я не перешла. Стояла.

— Мать твою… — выдохнул Матвей. — Прости. Мам, ты в порядке?

Я вдруг рассмеялась. Глухо, безрадостно. Этот смех был не от веселья — он был как выдох, как способ не провалиться в слёзы.

— А ты как думаешь, Мот? — прошептала я. — Я в порядке? После всего? После того, как я увидела, как мой бывший муж стоит посреди квартиры, не зная, как подойти к своему собственному сыну? После того, как я понимаю, что эта девочка, которую ты когда-то выбрал, — не просто глупая, а пустая до страшного. И это пустота — теперь с руками и ножками, с глазами, и с дыханием. И его бросили. Просто бросили. И ты спрашиваешь — я в порядке?

— Мам… — только и сказал он.

— Нет, сын. Я не в порядке. Но я справлюсь. Потому что кто-то должен.

На той стороне улицы зажглась вывеска кафе. Я перешла. Пальцы дрожали.

— Ты не должен втягиваться. Не отвечай ему, если он пробьётся. Всё. Тебе не место в этом. У тебя своя жизнь. Слышишь?

— Слышу, — хрипло. — Мам, ты такая сильная… Но если тебе что-то будет нужно — я рядом. Всегда.

Я кивнула, хотя он не мог видеть.

— Я знаю, сын. Спасибо.

Я нажала «завершить» и спрятала телефон обратно.

В груди было жжение. В голове — вой. Но я шла дальше. Потому что, видимо, теперь это моя жизнь. Моя новая роль. Без иллюзий. Без Саввы. Без любви. Только — ясный взгляд. И страх за мальчика, который ничего не просил. А оказался — никому не нужным.

Кира

У меня всё ещё дрожали руки.

Нет, не от страха. Не от злости. От бессильной, пронзительной, дикой боли, которую некуда было деть. Боль не за себя — за ребёнка. Этого маленького мальчика, оставленного без шанса. Брошенного двумя идиотами, которым когда-то показалось, что они взрослые.

Воздуха не хватало. Хотелось бежать, сбрасывать с себя всё — запах его квартиры, тупую растерянность Саввы, его шатающуюся фигуру с бокалом виски и пустыми глазами.

— Прости, Кира, но я не знаю, что с ним делать... — эхом отозвались его слова в голове.

Ты — не знаешь?

Ты отец.

Ты и эта твоя... эта Ира, что свалила с ребёнком на руках, будто кефир в магазин сдать за акцию.

И теперь вы оба — "не знаете".

Я взяла телефон и долго смотрела на него. Нужно сделать это…нужно.

Набрала. Руки всё же дрожали.

— Дежурная часть, слушаю.