Я ехала, сжимая зубы.
Я видела, как он в детстве смотрел на Савву. С тем самой глупой, детской, безусловной верой.
Теперь эта вера должна будет умереть. От моих слов.
Моими руками.
У дома — пусто. Машины нет его.
Тихо.
Я поднялась, позвонила. Тишина. Пустота. Постучала.
— Матвей?
Тишина.
Я набираю. Один гудок. Второй. Пятый.
Гудки идут — никто не берёт.
Сердце в горле. Я уже почти кричу в трубку:
— Матвей, ты где? Что происходит?
Нет ответа.
Смотрю в пустоту. Становится холодно от тревоги.
Может случилось что-то? Может он…
Нет, нет. Не смей. Не вздумай.
В этот момент — вибрация.
Я смотрю на экран.
Матвей:
«У Иры начались роды. Я в родзале. Мам, держи за нас кулачки.»
Я сжала телефон в ладони так, что он хрустнул.
Роды.
Сейчас.
Она рожает. Этого ребёнка.
Ребёнка Саввы.
Я смотрю в одну точку. Ничего не чувствую.
Ни гнева. Ни боли. Только тупое, полное оцепенение.
Как будто я — не Кира. А оболочка.
И вдруг — всё начинает накрывать.
Сейчас.
Сейчас мой сын станет отцом.
Сейчас эта сука родит.
А я…
Я знаю, что это — не его ребёнок.
Что всё это — ложь, паутина, предательство.
Я поворачиваюсь. Медленно. Как под водой.
В голове только одно:
"Сказать. Сейчас. Прямо туда поехать и сказать."
Но…
Я вспоминаю, как он мне писал: «Мам, я в родзале» — со всей этой трепетной гордостью, радостью, страхом.
Я стою на месте. Прижимаю телефон к груди.
И говорю в тишину:
— Не сегодня. Не сегодня, Матвей. Радуйся. Пусть хотя бы сейчас ты будешь счастлив… Пусть у тебя будет одна ночь — до того, как мир рухнет.
***
Я не знала, куда себя деть. Вернулась домой в надежде, что его там нет и не ошиблась.
В квартире всё казалось чужим. Даже стены. Даже я сама. Всё — будто не моё.
Я достала телефон, пальцы дрожали. Открыла контакты. Прокрутила до «З». Зарема и набрала.
— Зарем... Ты дома?
— Привет. Да. А что?
— Можно я приеду? Просто… Я не могу быть одна.
— Конечно можно. Я сейчас чайник поставлю. Как раз с магазина вернулась. Приезжай.
Через двадцать минут я уже стояла у неё на пороге. Мы жили не особо далеко.
Зарема открыла мне в спортивных штанах и мягком свитере, волосы растрёпаны, без макияжа — настоящая, своя, живая. Я в неё вцепилась как в спасательный круг.
— Проходи. Всё уже готово.
На столе — чай, лимон, какие-то печенья. Я села. Сняла пальто. Помолчала. Она села рядом, не торопила.
— Кира…
— Я не знаю, как это сказать. Я…
— Просто говори.
И я начала.
Сначала — сбивчиво. Потом — уже без остановки.
Всё.
Про Иру. Про живот. Про Савву. Про переговорку. Про слова: «этот ребёнок мой» .
Про то, как сердце остановилось у двери.
Голос предательски дрожал, и слёзы стекали по щекам, но я не вытирала их.
Пусть катятся.
Пусть вытекут все.
Зарема молчала. Не перебивала. Только однажды, когда я всхлипнула:
— Он... он предал не только меня. Он предал сына.
— Да, — тихо сказала она. — Самым подлым образом.
— И что мне теперь делать, Зарем? Сказать Матвею? Или молчать? Дать им вот так дальше жить?
— Я не дам тебе совета. Это только ты можешь решить. Но ты не одна. Ты меня слышишь, Кир? Ты не одна.
— А я себя такой чувствую. Будто я последняя на этой грёбаной земле.
Мы долго сидели в тишине.
Чай остывал.
Печенье осталось нетронутым.
Она постелила мне на диване, сама ушла в спальню, но прежде, чем закрыть дверь, сказала:
— Ты можешь не спать. Можешь ходить, рыдать, что хочешь. Здесь можно всё. Здесь ты в безопасности.
И я действительно не спала.
Лежала, свернувшись на боку, и смотрела в темноту.
А потом, сквозь всё это горе, пришла одна единственная мысль, как огонёк:
Я выживу.
Я всё равно выживу.
С ним или без него. Но точно — не в этой лжи. И сына там не брошу.
ГЛАВА 11
Кира
Утро.
Тусклый свет через шторы.
На диване — мятая простыня, под головой чужая подушка.
Сначала — секундное забытьё.
Покой.
А потом всё, как холодная волна:
Живот Иры.
Ребёнок.
Переговорная.
Савва.
«Этот ребёнок мой».
Я медленно села.