— Потому что думал, она поймёт, что мне плохо, — прошептал я. — Что если я не борюсь — это не потому, что не люблю, а потому что… ну… не умею больше. Не знаю, как. Что просто… сломался.

Зарема покачала головой.

— Ты знал, как изменять. Как врать. Как влюбляться в двадцатилетних дурочек. Это ты умел. А теперь — что? Помощи хочешь? От меня?

— Да, — выдохнул я. — Ты же её подруга. Она тебе рассказывает. Ты знаешь, что у неё на сердце. Помоги, прошу. Я… я дна достиг. Даже сын со мной не говорит. Я будто умер. Только ещё хожу и дышу.

Зарема вздохнула и медленно села на край кресла.

— Ты уже всё сделал, чтобы стало поздно. Ты сам выбрал это дно. Ты плыл туда с удовольствием. И когда начал тонуть — никого уже не осталось рядом, кто хотел бы нырнуть за тобой.

— Я могу измениться. Правда.

— Ты не сможешь её вернуть, Савва. Это надо было думать раньше. Тогда, когда Кира приходила к тебе с ужином, а ты врал ей, что в офисе. Когда ты пил, а она плакала в ванной. Когда сын видел, как ты рвёшь материнское сердце. Когда ты предал их обоих. Ты уничтожил не только Киру, но и жизнь и веру в любовь и честность своего родного сына. Теперь там — пусто. И ты сам виноват.

Я встал.

Я подошёл ближе.

— Послушай… я… я ведь не только из-за неё пришёл. К тебе тоже. Мне плохо, Зарем. Одиноко. Очень. Мне не к кому идти.

Она резко подняла глаза. Я стоял рядом, ближе, чем позволено. Слишком близко.

— Мне нужно, чтобы ты была со мной. Ты… ты ведь такая красивая. Ты всегда мне нравилась. Я мог бы… помочь тебе. Скрасить твоё одиночество. Тебе же тоже мужик нужен. Принять решение. — Я наклонился, дотронулся до её плеча. — Мы оба одни теперь. Может быть… это шанс?

— Савва, — напряженно и строго даже, сказала она.

Но я уже склонился. Пытался коснуться губ, шеи, почувствовать тепло под тканью.

Она резко оттолкнула меня, так сильно, что я чуть не потерял равновесие и ударился о стену. На секунду повисла тяжелая тишина, как перед взрывом.

Зарема схватила вазу с полки — тяжёлую, стеклянную, с узором, и подняла на уровень плеча. В её взгляде было больше решимости, чем страха.

— Ещё раз, Мартынов, ещё один шаг — и я разобью это на твоей башке. Не испытывай. Не путай меня со своими одноразовыми куклами.

Я застыл. Огляделся. Потом бросил срывающимся голосом:

— Что, принцип такой — не спать с бывшим подруги? Или просто не с кем вообще?

Она даже не моргнула.

— Принцип — не впускать в жизнь мужчин, которые отравляют всё, к чему прикасаются. Принцип — не подставлять плечо тем, кто ради молоденькой дуры растоптал всё, что у него было. А ещё принцип — помнить, кто ты. Я всё ещё верна своему мужу, хоть он и умер. А ты — при живой жене, которая тебя любила, и при сыне, который считал тебя героем, не смог член удержать. Это дно, Мартынов. Самое настоящее.

Я сжал кулаки, разозлился. Я не просил морали. Я пришёл за шансом. За человечностью. А мне плеснули в лицо ледяную воду.

— Ты слишком много на себя берёшь. Просто давно не трахалась — вот и обозлённая, как сука. Могла бы хоть подруге помочь.

— А я как раз помогаю, — спокойно ответила она, в голосе сталь. — Помогаю ей тем, что таких как ты не подпускаю. От вас можно заразиться. Понимаешь? Вот именно — заразиться: цинизмом, фальшью, гнильцой. Я лучше одна, чем с кем-то вроде тебя. Мне одного мужчины в жизни хватило. Он ушёл, но я ему всё ещё верна. Потому что он был человек. А ты — даже не тень. Трус. Слабак. И позор.

Я побледнел. Не ожидал.

Никогда бы не подумал, что Зарема, спокойная, тихая, строгая — способна раздавить меня вот так, без крика, без сцены. Просто словами. Хладнокровно. Мощно.

Почти благородно.

Я отвернулся и пошёл к двери. Руки дрожали. Не от страха — от стыда. Или ярости. Или обоих сразу.

А она стояла с той самой вазой в руке — и даже не опустила её до тех пор, пока я не вышел и не хлопнул дверью.

Сука!

Ночь была тёмная, как похмелье. Воздух – с привкусом грязи и сигаретного дыма, что вязнет в ноздрях, как тоска в костях.

Я шёл по двору Зареминого дома, даже не помня, как вышел. Тротуар петлял, фонари мигали — один, как раз над парковкой, моргал так, будто сейчас сгорит. Символично. Как я сам.

Слова её всё ещё стучали в висках :

«Ты даже не тень… Трус. Слабак. Позор.»

От них внутри холодно. До костей. Не потому, что она не права, а потому что — слишком права. Слишком видит меня насквозь, будто я пластик прозрачный, и всё внутри — гниль, кислота и пустота.

Я остановился у остановки, сел на скамейку. Ковырнул ботинком мокрый окурок, вытащил из кармана пачку, достал сигарету. Руки дрожали. Стук зажигалки заглушал мысль, но ненадолго.

Если она расскажет Кире…

Я втянул дым, стиснув зубы.