Площадь перед замком преображается до неузнаваемости: повсюду зажигаются теплые огни фонарей, деревянные прилавки ломятся от тягучей карамели и свежей выпечки, а в прохладном вечернем воздухе настраивают свои инструменты заезжие музыканты.

Дети стайками носятся между рядами, и их звонкий, беззаботный смех вплетается в гомон толпы, приглушенные голоса торговцев и первые переливы лютней. Я стою чуть поодаль, прислонившись спиной к шершавому стволу старого дуба, и просто впитываю это ожившее чудо.

Год назад, когда я впервые обмолвилась об идее созвать сирот на ярмарку, Игнар посмотрел на меня как на умалишенную. А сегодня он лично распорядился украсить площадь, пригласить лучших музыкантов со всей округи и раздать каждому ребенку по увесистому мешочку сладостей.

— Ты плачешь.

Его низкий, бархатный голос раздается над самым ухом, а мгновением позже сильные руки смыкаются на моей талии. Игнар притягивает меня спиной к своей широкой груди, надежно укрывая от вечерней прохлады.

— Нет, — тихо отзываюсь я, смешно шмыгнув носом. — Просто ветер.

— Ветра нет, моя леди.

— Значит, аллергия.

Игнар грудно, едва слышно смеется, и вибрация этого смеха отдается где-то у меня под лопатками. Он прижимает меня к себе еще плотнее, утыкаясь подбородком в макушку.

— Ты невыносима, — выдыхает он в мои волосы.

— Ты уже говорил, — улыбаюсь, накрывая ладонями его руки.

— И повторю еще тысячу раз.

Мы стоим так, в тени раскидистых ветвей, и смотрим, как кружится пестрая толпа. Люди подходят, кланяются, искренне улыбаются. Желают долгих лет, благодарят за мир, поздравляют с началом новой эпохи. Игнар отвечает скупо, вежливо, но я безошибочно чувствую, как его напряженные пальцы на моей талии сжимаются чуть крепче всякий раз, стоит какому-нибудь смельчаку задержать на мне чересчур восхищенный взгляд.

— Ревнуешь? — шепчу лукаво, чуть повернув голову.

— Мне не к кому тебя ревновать, — ровно отзывается он, но в голосе скользят собственнические нотки. — Ты моя.

— Жуткий собственник.

— Я дракон, Лена. Это в моей природе.

Мы замолкаем. Я смотрю, как на темнеющем бархатном небе одна за другой проклевываются первые бледные звезды, а уходящие лучи солнца мягко золотят острые пики гор. Внутри разливается звенящая, абсолютная тишина. Та самая глубокая умиротворенность, которую я неосознанно искала всю свою жизнь.

— Игнар, — зову тихо, нарушая наше уютное молчание.

— М-м-м? — отзывается он, лениво перебирая прядь моих волос.

— Я хочу здесь остаться.

— Ты уже здесь.

— Нет, я о другом... — запинаюсь, подбирая самые точные слова. — Я хочу, чтобы это было навсегда. Этот суровый мир, этот древний замок, эти люди. И ты.

Он замирает. Я физически ощущаю, как каменеют его плечи, как сбивается и учащается тяжелый стук его сердца под моей лопаткой.

— Лена, — произносит он глухо, почти надломлено. — Ты уверена?

— Уверена.

— Но там, в твоем прежнем мире...

— Там меня больше нет, — мягко высвобождаюсь из его объятий, поворачиваюсь и смело смотрю прямо в темные, мерцающие в свете фонарей глаза. — И давно уже нет. Я здесь. С тобой. И это единственное место во всех мирах, где я по-настоящему хочу быть.

Игнар смотрит на меня долго, не отрываясь. В глубине его зрачков плещется нежность, которую он так долго прятал под броней. А потом он наклоняется и целует меня — медленно, глубоко, выбивая почву из-под ног так, что шумная ярмарка и весь остальной мир просто меркнут.

Когда мы нехотя отрываемся друг от друга, я замечаю, что дети уже вовсю водят хороводы под новую задорную мелодию, а строгая Нора по-домашнему разливает пряный чай из пузатого самовара.

— Знаешь, — выдыхаю я, опираясь лбом о его подбородок с легкой улыбкой. — Кажется, я начинаю понемногу ко всему этому привыкать.

— К чему именно?

— К тому, что можно не бежать. Что можно быть счастливой.

Игнар усмехается — открыто и тепло. Он переплетает свои пальцы с моими и уверенно ведет меня прямо в центр площади, туда, где уже кружатся в танце пары.

Мы танцуем.

Под открытым небом, под рассыпанными звездами, под музыку, которая сегодня звучит только для нас двоих. Я растворяюсь в его сильных руках, и явственно чувствую ту самую тонкую, но прочную пульсирующую нить между нами, которую уже никому не разорвать.

— Я люблю тебя, — шепчу, ловя его взгляд.

Он крепче сжимает мою ладонь.

— Знаю.

— Эй, ты должен говорить это в ответ! — смеюсь я, шутливо хмурясь.

— Должен? — в его глазах пляшут озорные искры.

— Да. Это негласное правило.

— Чье еще правило?

— Мое личное. Обязательное к исполнению.

Игнар тихо смеется, притягивая меня к себе так близко, что между нами не остается ни дюйма свободного пространства.