— Я же просил не влипать в неприятности без меня, миледи.

Смех вырывается сам собой — нервный, истерический, тут же гаснущий в сырых стенах.

— Я не влипала. Я просто сказала правду.

— Самое опасное занятие в королевствах драконов, — философски замечает Бракурс, подходя ближе и трогаясь о мои ноги. — Особенно с такими правдами.

Он запрыгивает ко мне на колени, и я вцепляюсь в него, как утопающий в соломинку.

— Он посадил меня в темницу, Бракурс. И запретил тебя пускать.

— Пф, — фыркает кот. — Я пережил трёх правителей и одну магическую трансформацию в пушистого идиота. Думаешь, какие-то стражники мне указ?

Я прижимаюсь щекой к его тёплой спинке, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы.

— Он ненавидит меня теперь.

— Он боится, — поправляет Бракурс. — Боится того, что чувствует. Драконы — существа гордые, миледи. Признаться себе, что твоя истинная — чужая душа из другого мира, которая к тому же вскрыла все твои старые раны... это не для слабонервных.

— Какие раны?

— Брат, — коротко отвечает кот. — Эонис. Игнар винит себя в том, что не смог предотвратить ту войну, не смог защитить... многих. А теперь выясняется, что брат охотился за его истинной, и эта истинная предпочла стереть себя, лишь бы не достаться Эонису. А носительница её тела говорит Игнару правду в лицо. Ту, которую он сам боялся признать.

Я молчу, переваривая его слова.

— Он злится не на тебя, Лена. Он злится на себя. А ты просто оказалась рядом.

Собственное имя звучит инородно.

— Легче не становится.

— Знаю, — вздыхает Бракурс. — Поэтому я здесь не только затем, чтобы согреть тебя своим царственным мехом. Линда кое-что нашла.

Я вскидываю голову, вглядываясь в его зелёные глаза.

— Что именно?

— Способ поговорить с настоящей Илвой.

Воздух в лёгких застывает ледяным комом.

— Что?

— Ритуал, — поясняет кот, устраиваясь поудобнее. — Не такой сложный, как тот, что провели в Ворренгаре. Скорее, медитация. Глубокая, опасная, но возможная. Твоя связь с Игнаром, ваша истинность, она работает как ключ. Если он захочет помочь...

— Он не захочет, — перебиваю я горько. — Он даже смотреть на меня не желает.

— Он придёт, — уверенно заявляет Бракурс. — Может, не сегодня. Может, через день. Но придёт. Потому что связь, миледи, она мучает не только тебя. Я видел его лицо, когда он отдавал приказ тебя запереть. У него внутри всё горело. Он скорее отрубил бы себе руку, чем сделал это. Но приказ есть приказ, слово есть слово. Он не умеет отступать.

— И что мне делать? Ждать?

— Да, — просто отвечает кот. — А пока ждёшь, попробуй сама. Позови её.

Я закрываю глаза. Глупость, конечно. Разговаривать с призраками в темнице, слушать советы говорящего кота... Но когда моя жизнь в последний раз была нормальной?

— Илва, — шепчу я в темноту. — Если ты слышишь... Я не знаю, зачем ты выбрала меня. Не знаю, чего ты ждёшь. Но я здесь. Я в твоём теле, в твоём мире. Я пытаюсь. Правда пытаюсь.

Тишина.

Только ветер воет за узким окном да Бракурс мурлычет на коленях.

— Илва, — зову громче. — Ты хотела, чтобы я спасла нас обеих. Но я не знаю как. Я не знаю этого мира, этих правил, этих драконов. Я даже не знаю, любила ли ты его? Игнара? Или просто бежала от Эониса в первую попавшуюся щель?

В висках начинает пульсировать.

Знакомо. Опасно.

— Не сопротивляйся, — мурлычет Бракурс. — Пусть идёт.

Боль нарастает, заливая глаза багровой пеленой. Я проваливаюсь в неё, как в омут, чувствуя, как тело теряет вес, как каменные стены темницы тают, превращаясь в желтое пятно.

Яркое, почти слепящее. Оно заливает поляну, усыпанную жёлтыми цветами. Где-то рядом журчит ручей, и птицы поют так звонко, что закладывает уши.

Я стою посреди этой поляны, но я не я.

Илва.

Длинные, тяжёлые волосы рассыпаны по плечам, на мне простое белое платье, босые ноги утопают в тёплой траве.

И рядом он.

На противоположном конце поляны, верхом на вороном коне, застыл всадник. Чёрные волосы, острый взгляд, властная посадка — я узнаю его мгновенно, хотя никогда не видела прежде вживую.

Эонис.

Молодой, красивый, смертельно опасный. Он смотрит на меня, и в его взгляде нет ничего, кроме холодной, собственнической жадности. Как на редкую драгоценность, которую он намерен заполучить любой ценой.

— Илва, — зовёт он. — Не убегай. Ты же знаешь, это бесполезно.

Моё тело — тело Илвы — делает шаг назад. Сердце колотится где-то в горле. Я чувствую её страх, липкий, животный, вымораживающий душу.

— Я не твоя, — шепчут её губы.

— Ты моя по праву, — Эонис спрыгивает с коня и медленно идёт ко мне. — Истинная. Метка не врёт. Рано или поздно ты смиришься.

— Нет.