— Ложь есть ложь, Илва. Или кто ты там? — он произносит имя с таким отвращением, словно это ругательство.

Каждое обвинение бьет наотмашь.

— Господин, послушайте…

— Сегодня утром ты пекла булочки с корицей, — жестко обрывает он. — А вчера прижималась ко мне в карете, ища защиты. И ни разу не нашла в себе смелости сказать правду.

Крыть нечем. Я опускаю голову.

— Игнар…

— Господин, — поправляет он. Тон такой, что хочется съежиться и исчезнуть. — Для тебя я снова господин. Ты сама возвела эту стену, когда решила, что я — палач, а не мужчина, которому можно довериться.

Он резко отворачивается к окну. Его спина сейчас — неприступная крепость. Широкие плечи напряжены так, что ткань камзола, кажется, вот-вот треснет.

— Линда! — его голос гремит, отражаясь от каменных стен.

Дверь распахивается мгновенно, словно девушка караулила под ней.

— Господин?

— Начальника стражи ко мне. Живо.

Сердце пропускает удар и падает куда-то в пятки.

— Что вы делаете? — я делаю шаг к нему, протягиваю руку, но не решаюсь коснуться. — Пожалуйста…

Он даже не смотрит в мою сторону.

Входит стражник. Грохот его лат в тишине кажется оглушительным.

— Эта женщина, — голос Игнара звучит сухо, — Обвиняется в умышленном сокрытии магического происхождения и проникновении в род истинных. Согласно закону Ущелья… в темницу. До выяснения.

— Но господин… — Линда ахает, прижимая ладони к щекам. — Леди же…

— Молчать! — рявкает он, глядя в темнеющее небо. — Изолировать. Никаких посетителей. Никаких поблажек. И кота к ней не пускать. Особенно кота.

Стражник мнется, переводя растерянный взгляд с господина на меня. Но спорить с драконом — себе дороже.

— Прошу вас, миледи, — тихо говорит он.

Напоследок я бросаю в сторону Игнара взгляд.

— Я не просила этого тела. Я не просила быть истинной. Я просто хотела выжить. А вы… вы ищете, на кого выплеснуть свою ярость. Легче обвинить слабую женщину, чем признать, что ваш брат довел настоящую Илву до самоубийства.

Его плечи дергаются, но он не оборачивается.

— Ее звали Илва, — бросаю я напоследок. — И она умерла, потому что никто из вас не захотел ее услышать. Теперь моя очередь, да?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 24. Сквозь камень и холод

Темница встречает меня запахом плесени и чьих-то давних слёз.

Стражник ведёт меня по узкому коридору, где факелы чадят так сильно, что глаза начинают слезиться. Каменные ступени уходят вниз, в самое сердце скалы, и с каждым шагом воздух становится тяжелее, словно сам замок давит на грудь, выталкивая чужачку.

— Сюда, миледи, — голос стражника звучит виновато, он отпирает тяжёлую решётку и жестом приглашает войти.

Камера крошечная. Каменный мешок с узким окном под самым потолком, через которое пробивается лишь тонкий лунный луч. В углу — охапка соломы, накрытая рваным одеялом, да деревянное ведро. Всё. Ни стола, ни свечи, ни даже миски с водой.

— Простите, — бормочет стражник, заперев решётку. — Приказ господина.

Я не отвечаю. Сил нет.

Прислоняюсь спиной к холодной стене и медленно сползаю вниз, прямо на каменный пол. Плевать на сырость. Плевать на грязь. Внутри такая пустота, что тело становится невесомым, чужим, ненужным.

«Для тебя я снова господин».

Его слова врезаются в память раскалённым железом. Я видела его злым, видела яростным, грозным, но таким холодным, таким чужим — никогда.

Он смотрел на меня так, словно я пустое место. Словно того утра на кухне, того почти-поцелуя, тех объятий в карете — не было вовсе. Словно я ему приснилась. И проснулся он от этого сна с отвращением.

— Дура, — шепчу я в тишину. — Какая же я дура.

Зря я это сказала. Про то, что он ищет, на кого выплеснуть ярость. Про его брата. Про то, что никто не услышал настоящую Илву.

Правда режет больно, но кому нужна такая правда? Драконы не любят, когда им тыкают в лицо их же слабостями.

Я обхватываю колени руками и утыкаюсь в них лбом. Холод пробирается под тонкое платье, заставляя дрожать всем телом. Зубы выбивают мелкую дробь, но я даже не пытаюсь согреться. Какая разница?

Час проходит? Два? Я теряю счёт времени. Луна за окном почти не двигается, или это я уже перестаю соображать от холода и отчаяния.

Шорох заставляет меня вздрогнуть.

Тихий, едва уловимый, но такой знакомый, что сердце пропускает удар.

— Бракурс?

Серый комок шерсти просачивается сквозь прутья решётки с грацией, которой мог бы позавидовать любой иллюзионист. Кот приземляется на каменный пол, отряхивается и смотрит на меня с непередаваемым выражением кошачьей мудрости и человеческого сочувствия.