Кстати, сегодня он ещё не звонил и вчера – только один раз в обед. Естественно, я не жду его звонка – все равно ведь не отвечу. И даже, наоборот, хочу, чтобы он скорее успокоился и меня оставил в покое. Правда, хочу. Но… не могу объяснить сама себе, но как-то на душе некомфортно, что ли. Словно нарушился привычный порядок вещей.

И тут, будто в ответ на мои мысли, телефон оживает, оглашая салон рингтоном. Смотрю на экран – Шаламов. Убираю звук, шепчу под нос:

– Да когда же ты отстанешь…

Но… некомфортное чувство исчезает.

Тем временем подъезжаю к пятому отделу полиции. Надо переговорить с Васильевым, следователем, насчет новых вскрывшихся обстоятельств по Таниному делу. Васильев – человек старой закваски. Страшный крючкотвор и к тому же медлительный, вечно всем недовольный, упёртый, но честный. И его упёртость сейчас нам только на руку. Потому что и к нему уже наведывались люди Извекова. И, насколько мне известно, ничего не добились.

К Васильеву я забегаю буквально на десять минут и сразу мчусь в бывший свой офис. Уже шестой час. Ехать близко, но как раз час пик и всюду на дорогах заторы.

Сначала я петляю по сквозным дворам, где это возможно, но потом выруливаю на Ленина и встаю намертво. Впереди, очевидно, столкновение, и обе полосы двигаются в час по чайной ложке.

Черт-те что!

И так разговор предстоит нелегкий – даже не представляю, как отреагируют Гаевские на мою новость. Они ведь еще не в курсе перемен. Мне хотелось приехать пораньше, подготовиться морально, ещё на раз все бумаги просмотреть. Потому как всё равно волнуюсь. Не хочу себе в этом признаваться, но волнуюсь. Боюсь, вдруг я что-то упустила, не просчитала. Последнее время приходилось разрываться во все стороны.

Снова смотрю на часы, нервно отстукивая пальцами на рулевом колесе дробь. Уже почти шесть. Опаздываю! Точнее, опоздала. Гаевские, если они так же не встряли в какой-нибудь пробке, уже должны быть там. В офисе, в котором остались лишь пустые шкафы. Жаль, не увижу их изумленных лиц…

Хотя они бы мне сразу позвонили. А раз не звонят, то наверняка тоже задерживаются. Но всё равно это невыносимо!

Уже думаю: машину, что ли, где-нибудь припарковать и добежать пешком. Но где?

Потихоньку подбираемся к повороту, ведущему в глухой двор. Там я и оставляю машину и почти бегом мчусь в офис.

Подхожу, едва дыша и давая себе обещание начать бегать. Правда, когда и где – сама не знаю. На часах уже половина седьмого, но Гаевские так и не звонили. Неужели не поехали на встречу? Однако в офисе горит свет. Не везде, только в моем бывшем кабинете. Но жалюзи опущены, и ничего не видно.

Значит, там точно кто-то есть. Оглядываюсь по сторонам, пытаясь опознать среди машин на другой стороне дороги инспайр Марка, но уже совсем темно.

Ладно. Внутренне подбираюсь, захожу. Уличная дверь не заперта. В холле полумрак. Свет сочится только из моего кабинета. Бывшего. И там определенно кто-то есть.

– Что ж такое-то! Да как же так-то? – слышу причитания Алексея Германовича. – Ты идти можешь? Давай, сынок…

В ответ различаю невнятное бормотание Марка и сдавленный стон.

Осторожно ступаю в полутьме, толкаю дверь и… передо мной предстает странное зрелище. Стол сдвинут, кресло валяется на боку, стулья тоже. Но самое поразительное – это Марк. Скрючившись, он сидит почему-то на полу, одну ногу вытянув, вторую – согнув в колене, а над ним суетится Гаевский-старший, пытаясь поднять сына. Ко мне он стоит спиной, но на звук оглядывается, и я отмечаю, что свекор весь какой-то взъерошенный. А потом опускаю взгляд и едва не столбенею. Лицо Марка разбито в кровь. Толком я не вижу – он прижимает платок. Но этот платок весь в алых пятнах. Да и на полу вокруг него темнеют характерные капли.

– Боже! – вырывается у меня. – Что здесь произошло?

– Мы как раз у тебя хотели спросить! – визгливо восклицает Алексей Германович.

Марк, кряхтя, тяжело поднимается. Гаевский-старший ставит один из стульев.

– Давай присядь. Голова кружится?

– Угу.

Марк опускается на стул, морщась и кривясь, будто каждое движение доставляет ему сильную боль. Наверное, так оно и есть.

– Кажется, у меня нос сломан. И ребра… вдохнуть больно… и почки, по-моему, отбили… – стонет Марк, осторожно прикладывая платочек то к носу, то к губам. – И зуб… да, точно… суки, зуб сломали…

– Сейчас поедем, – Гаевский-старший ободряюще сжимает его плечо, потом снова шипит мне: – Кто это были такие?

– Какие такие? Вы о чем? Скажите уже внятно.

– Мы сюда пришли с Марком, как договаривались… Тебя нет. Кстати, что с бюро? Где все? Где вообще всё? Что всё это значит?

– Позже объясню. Дальше-то что было?