— Какие звонки, Лейла? В тот день я был на совещании вместе с отцом и Уфуком. Телефона с собой не было. — Он хмурится сильнее, а потом усмехается. — Черт! — Процедив сквозь зубы несколько нецензурных слов, Бурак со всей силы бьет кулаком в стену, явно понимая, что его враги — его же родные. Его же семья!

— Ты дурак. Настоящий дурак, который дальше своего носа ничего не видит! — Я снова развожу руками. — Тебя обвели вокруг пальца, а ты всех собак повесил на меня! На собственную жену!

— Я думал, что телефон был все то время в кабинете. П**дец, Лейла! Я же их прикончу.

До меня доносится детский плач. Застыв, я прислушиваюсь к посторонним звукам. Бурак тоже. И до меня не сразу доходит, что плачет Али.

Выхожу из кухни и бегу в спальню. Сын сидит на кровати и трет глаза.

— Али? Родной... что случилось? Ты почему плачешь? — Я присаживаюсь на край постели и притягиваю малыша к себе.

— Папа... — Он не перестает плакать. — Папа уходил! Он сказал... сказал...

— Я здесь, — подает голос Бурак. Опускается на корточки рядом с кроватью, вытирает влагу с лица сына.

— Папа! — Шмыгнув носом, Али высвобождается из моих объятий и бросается к отцу. — Папа! Не уходи! Не уходи от нас!

Мы с Бураком молча переглядываемся, а затем одновременно киваем друг другу, взяв эмоции под контроль. Ни к чему ребенку видеть наши кислые мины. В моем случае — разочарование в его отце. В Бураке же — одержимую веру в то, что все будет как прежде, достаточно лишь перевернуть страницу с перенесенным мною позором. И его собственной изощренной местью на нашей постели с другой женщиной.

«Всего-то, — с сарказмом отмечает мой внутренний голос. — Сотри из памяти. Живи дальше. У вас ведь есть сын!»

Я прикрываю глаза, чтобы собраться с духом. Слишком глубоки мои раны. Слишком мало прошло времени. Возможно, Бурак и раскаивается, но никаких значительных действий для возрождения семьи я не вижу, а по щучьему велению не получится. Я слышу лишь слова, от которых выворачивает внутренности.

Я не верю ему. Не верю, и точка. Но ребенок действительно не виноват. Он не разменная монета, которую можно тягать в разные стороны. Ему нужна не только я, но и Бурак.

Поэтому я никогда не лишу его возможности видеться с отцом. Это неизменно.

— Он и так остается, Али, — улыбнувшись, отвечаю я и кладу ладонь на его плечо. Чуть сжимаю. — Папа ведь обещал.

— Пусть сам скажет, — настаивает сын упрямо. — Пусть скажет, что останется. Здесь. С нами!

— Останусь, — соглашается Бурак.

Прижавшись еще сильнее (хотя, казалось бы, куда уж ближе), муж втягивает запах сына и жмурится. Широко улыбается.

А мне хочется завыть в голос от переизбытка чувств. Слишком трогательны моменты единения. Они возвращают меня в прошлое, где мы были счастливы.

«Были», — ключевое слово.

Стерев непрошеные слезы, я замечаю, что Бурак аккуратно перекладывает сына на кровать, а сам ложится рядом, принимаясь гладить его по спине. На губах Али застывает блаженная улыбка. Он безумно рад, что отец рядом. Сын ждал этого весь день и наконец дождался.

Не знаю, сколько проходит времени, но они оба засыпают, погружаясь в царство Морфея. В обнимку. Прижавшись друг к другу.

Смотреть на них, таких мирно спящих, очень тяжело. Я укрываю их одеялом, чувствуя, как в груди раз за разом обрываются натянутые струны. Кажется, еще чуть-чуть — и придется пойти на балкон, чтобы начать нормально дышать.

В последний раз окинув сына и Бурака тоскливым взглядом, я покидаю спальню, закрывая за собой дверь. Затем на негнущихся ногах добираюсь до зала и просто падаю на диван.

А уже рано утром чувствую, как кто-то нежно перебирает мои волосы и что-то шепчет на ухо. Но я продолжаю дремать и лишь спустя какое то время открываю глаза.

Сажусь на диване, потягиваюсь и наблюдаю за тем, как Бурак ходит по залу, застегивает белую рубашку. Нервно посматривает на часы. Боится не успеть на работу. Сразу видно.

Я прокашливаюсь, привлекая его внимание.

— Лейла? — Он тормозит. Складка между его бровей при виде меня разглаживается. — Выспалась?

Я молча киваю.

— Я вернусь, — обещает он. — Хорошо?

В этот самый момент из спальни выбегает сын. Шарит глазами по комнате и расслабленно выдыхает, найдя отца.

— Не уйдешь? — Али шагает к нему.

— Вечером вернусь.

«Вернусь. Вернусь. Вернусь», — эхом проносится в голове. А меня уже раздражает это слово. Оно несет в себе надежду, а я не хочу давать ее тому, кто этого недостоин. Но делать нечего. Сын будет ждать.

— Али, пойдем умываться, — осторожно предлагаю я, переключая его внимание на себя.

Он кивает и тут же несется в сторону ванной.