Сегодня тоже задерживаюсь — дожидаюсь, пока коллеги разойдутся, и под видом обновления запускаю кастомного бота. Он бесшумно проникает в корпоративные сети нужных мне людей и, чтобы не привлекать внимание, тянет файлы, переписки и документы не сразу, а медленно, по кускам, тщательно заметая следы.

Информация уходит в зашифрованный приватный репозиторий, доступ к которому есть только у меня. Эта работа не на один день, но я соберу компромат, пока мозаика не сложится в цельную картину. Незаконные сделки, откаты, тайные договорённости. Я найду, за что зацепиться.

А когда найду — солью всё журналистам или передам тем, кто сумеет это использовать.

Чтобы их придавило страхом. Чтобы скрутило болью. Чтобы они прочувствовали каждую секунду агонии — ту, когда темнеет в глазах, а каждый вдох разрывает лёгкие.

Запахнув куртку, выхожу на улицу и направляюсь к парковке. Внутри перманентно вскипает злость, не давая ни отдышаться, ни собраться с мыслями. Её можно было бы выбить в спортзале серией ударов по лапам или загасив грушу, но я выбираю живую мишень.

Георгий Степанович Зольников — один из бывших союзников отца. Когда-то он был зелёным пацаном, прислушивался к его советам и тянулся за ним. Вместе они продвигали проекты и общие инициативы. Георгий был вхож в наш дом, числился другом семьи. Этот «друг» рассчитывал, что отец в обмен на поддержку закроет глаза на тендеры с откатами и откровенно завышенными сметами. Но вместо этого он отказался подписывать нужные бумаги и заблокировал несколько особенно выгодных для него контрактов.

В отместку Зольников слил в СМИ сфабрикованные компроматы, запустил слухи среди однопартийцев и подкупил нескольких людей из окружения. Не обошлось и без выпадов по семье. Вбросы о мнимых романах матери с влиятельными мужчинами. Грязные намёки, будто в посёлке у невестки Ани была дурная слава и священник поспешил спихнуть дочь в город. А напоследок — особенно ядовитая мерзость про погибшую сестру.

Кампания была рассчитана не просто на то, чтобы снять Бессонова с выборов, а на полное уничтожение его репутации. Постоянный стресс, прессинг журналистов, нескончаемые проверки — всё это в итоге добило здоровье.

Я не берусь судить, где отец был прав, а где ошибался, потому что у меня своя правда и свои методы расплаты — такие, что цивилизованными их точно не назовёшь.

Пройдя тёмную арку к старому дому дореволюционной постройки с резными балконами и высокими окнами, останавливаюсь в тени, у ржавой пожарной лестницы во дворе.

Натянув ниже капюшон, замираю и прислушиваюсь к каждому шороху. Тупиковый двор глушит звуки, пропуская лишь далёкий гул машин с улицы. Здесь пахнет кисловатым запахом пролитого пива и затхлостью чего-то давным-давно забытого.

Георгий Зольников здесь, разумеется, не живёт, но раз в неделю приезжает навестить престарелую мать. Её адрес у меня тоже есть. У меня многое есть.

Несмотря на зверский голод, концентрация предельно чёткая. Адреналин держит тело в тонусе, а мозг — в полной боевой готовности. Грудная клетка дребезжит, будто внутри завёлся мотор, и он уже работает на повышенных оборотах, готовый взвыть, стоит лишь вжать газ в пол.

Знакомый коренастый силуэт у третьего подъезда я узнаю мгновенно.

Оттолкнувшись от стены, перехожу на короткие, упругие шаги, не сводя с него взгляда. Дистанция сокращается, словно между нами натянута невидимая резинка, и с каждым метром она всё сильнее втягивает меня к цели. Плечи расправлены. Дыхание ровное. Кулаки чешутся. В голове уже просчитан и визуализирован первый удар.

— Подскажите, это тридцать третий дом? — глухо спрашиваю.

Зольников отряхивает воротник от нескольких капель воды, скатившихся с крыши на его безупречно новое пальто. На меня внимания не обращает. Тянется к внутреннему карману, убирая ключи, и чуть раздражённо морщится, явно считая моё присутствие пустой задержкой.

— Нет, это тридцать пятый.

Шаркая лакированными ботинками по асфальту, Георгий направляется к арке. Я иду следом, чуть ускоряясь.

— А тридцать третий где?

— Телефон сломался? Карты же есть, — бросает он через плечо.

Тумблер щёлкает. Ярость взрывается внутри, раскатываясь по венам огненной волной.

Я окликаю его по имени, делаю короткий шаг и вкладываюсь в удар, всаживая кулаком в челюсть. Слышится хруст. Голову уводит вбок, словно сорванную с оси манекена.

Казалось, я успею нащупать стоп, чтобы не перегнуть, но адреналин в этот момент глушит любые тормоза. Он подстегивает тело. Разгоняет кровь. Атрофирует чувство боли и усталости.

Я наношу второй удар, а затем и третий, прежде чем Зольников успевает даже выдохнуть. У него за плечами спортивное прошлое, и я ожидал хоть какого-то сопротивления. Резкого блока, попытки ответить. Но ничего этого нет. Только растерянность и беспомощность, в которую он проваливается с каждым моим движением.

В ноздри бьёт приторный запах крови, подогревая азарт и желание добить. Мышцы натянуты, как тросы. Дыхание рваное. Сердце колотится, подгоняя дальше.

Хуй его знает, что в итоге возвращает мне контроль и ясный ум, но спустя пять минут я уже сажусь в припаркованный неподалёку автомобиль и салфетками вытираю с рук следы крови.