Обычно ставлю будильник каждые час-два, но в этот раз усталость смыкает веки так крепко, что я не могу ни пошевелиться, ни сменить позу. Ни-че-го.

К моему удивлению, будит меня не детский плач и даже не кряхтение, а прикосновение к плечу, жаркое дыхание и мужской запах, которого я намеренно стараюсь избегать.

Открыв глаза, несколько раз моргаю, привыкая к полумраку и к размытым очертаниям фигуры, склонившейся надо мной.

Первое, что приходит в голову, — Алиска просто не смогла меня поднять.

Второе — странное и обдающее ледяным холодом, потому что Паша смотрит слишком взволнованно, будто только что произошло то, что выбило его из равновесия. Обычно он другой. Более собранный.

— Что? Что-то случилось? — спрашиваю севшим голосом.

Запахнув халатик, резко сажусь на кровати, подгибая под себя ноги. Убедившись, что дочка мирно спит на боку в своей кроватке, поднимаю глаза на мужа, ожидая объяснений.

— Отцу стало плохо, — сообщает Паша. — Мать вызвала скорую. Я поеду следом. Разбудил тебя, чтобы не испугалась, когда меня не окажется дома.

Пытаясь узнать подробности, иду за ним по коридору. Его шаги широкие и быстрые. Я едва успеваю, чувствуя, как сердце готово выскочить из груди.

Объяснения — сбивчивые, обрывочные. Без какой-либо определённости.

Как в тумане провожаю мужа, что-то говорю напоследок и пытаюсь подбодрить, но, едва закрываю замки, медленно оседаю на пол. Тихо всхлипываю и шепчу молитвы, которым меня когда-то научили приёмные родители.

Пожалуйста, пусть всё будет хорошо…

21

Павел

У отца — обширный инфаркт.

Я узнаю об этом, когда приезжаю в больницу, куда его доставила скорая. В самую ближайшую. Первую дежурную в городе. Мать решила, что ехать дальше слишком рискованно.

А у него и без того последствий хоть отбавляй: боль такая, что темнеет в глазах, дыхание хриплое, руки леденеют. Пот градом стекает по вискам. Жизнь висит на волоске, и любая минута промедления может оказаться последней.

Я гнал в больницу через весь город. Летел, не разбирая дороги и знаков, пока мотор ревел на пределе.

Однако я успеваю лишь мельком увидеть отца, прежде чем его увозят в палату интенсивной терапии, куда не пускают даже самых близких. Чтобы подключить к аппаратам, стабилизировать сердце и не дать ему остановиться.

Мы с матерью поочерёдно приезжаем в больницу в первые трое суток. Время тянется мучительно медленно, прогнозы слабые, а ожидание новостей превращается в пытку. Любой звонок или сообщение с незнакомого номера режет по нервам без анестезии.

Отец для меня — это надёжный тыл. Образец силы, выдержки и стойкости. Он вырос в простой семье заводских рабочих и был младшим ребёнком — полной противоположностью старшего брата Толика.

Тот пошёл в семинарию, а отец после школы устроился на завод учеником токаря. Работал много, учился на вечернем. Быстро освоил специальность и стал мастером участка. Когда начался бардак с сокращениями и задержками зарплат, рискнул открыть небольшое производство. Подтянул старых друзей по цеху, дал людям места, начал вкладываться в социальные проекты. Его заметили — сначала в городе, потом и выше.

Моё детство было спокойным и стабильным. Отец создавал вокруг нас атмосферу, в которой не страшны ни перемены, ни трудности.

Меня воспитывали в любви, но и в строгости, привили привычку отвечать за свои поступки и уметь держать удар. Научили не ныть, не искать виноватых и не бросать в беде слабых.

Несмотря на высокое положение семьи и уважение к нашей фамилии, я не был тем, кому позволено всё. Никаких привилегий, никаких поблажек. В университет поступил на бюджет, без протекции. Первую машину купил на свои деньги, квартиру — в ипотеку. И это было принципиально не только для меня.

Не помню, чтобы родители когда-либо шиковали. Жили небедно, но без излишеств. И уж тем более никогда не тратили чужое — всё, что имели, было заработано по совести.

Отцу всего пятьдесят. Крепкий, физически сильный мужик, не брезгующий спортом, он никогда не имел проблем со здоровьем. Но предвыборная кампания изрядно потрепала ему нервы: гонка, интриги и постоянное давление — всё это сделало своё дело.

Я знаю фамилии всех, кто к этому причастен. Всех до единого. Знаю их адреса — и не только. Я никогда не использовал свои навыки против людей, хотя мог, потому что политика всегда была территорией отца, его полем боя, и лезть туда мне не следовало. Но теперь эти границы стёрлись.

За последнюю неделю я редко бываю дома. Так сложилось. Нужно организовать перевозку в специализированный кардиологический центр, где есть необходимое оборудование и врачи, способные круглосуточно контролировать состояние. Для этого предстоит пройти ряд согласований и собрать целую гору документов.