Домой возвращаюсь в одиннадцатом часу. Честно говоря, не жду увидеть свет в окнах, но у дочери на этот счёт всегда свои планы.

Открываю дверь ключом, стаскиваю капюшон и кроссовки. Мимоходом здороваюсь и иду в ванную отмыться. Чётко чувствую, что от меня, сука, за километр разит кровью.

— Загляни к Алиске, пожалуйста, — выкрикивает Аня, гремя посудой.

— Щас. Пять сек. Мне срочно надо в душ.

Сбрасываю с себя одежду — куртку, штаны и толстовку. Несмотря на тесный барабан стиральной машинки, впихиваю всё разом, засыпаю порошок и становлюсь под воду — сначала ледяную, потом обжигающе горячую, пока кожа не начинает гореть.

Хочу, чтобы из каждой поры смыло всё, что тянет за собой этот вечер, потому что тащить это дерьмо в свой личный оазис я не намерен.

Закручиваю кран, вытираюсь полотенцем. Натягиваю футболку и шорты. Направляюсь в детскую.

Дочь, разумеется, не спит. Лежит в кроватке, дёргает ногами, пыхтит и по-своему возмущается, не обращая внимания на мобиль, под мелодию которого медленно кружатся яркие игрушки.

— Что за кипиш? — нарочито строго спрашиваю, подхватывая Алису Павловну на руки. — Почему не в настроении? Кто-то обидел? Голодная или подгузник полный?

Плавно приподнимаю её и слегка покачиваю в воздухе. Недовольство сменяется задумчивостью. Такой, что бывает у младенца чуть старше месяца: брови разглаживаются, губы мягко расслабляются.

Укладываю дочь на кровать, сам присаживаюсь на пол и наклоняюсь над ней, позволяя ухватиться за мой нос и подбородок. Несмотря на то что врач сказал, что прибавка отличная, да и в росте подросла, Алиса всё ещё помещается в полторы мои ладони. Плюс-минус.

— Всё, я закончила, — говорит Аня, влетая в детскую и взволнованно поправляя то ли платье, то ли халат длиной до колена. Закрытый такой, что хоть глаза прогляди — ничего лишнего не увидишь. Монашеский, хули. — Как Константин Сергеевич, Паш?

Отстранившись от Алиски, бросаю взгляд на жену. Она сидит на другом краю кровати, чуть в стороне, специально оставляя пространство между нами, но при этом так, чтобы иметь доступ к дочери.

Спина прямая, лицо непроницаемое. Тонкая и хрупкая, несмотря на недавние роды.

Помню, как Вован с работы показывал фото своей женщины, и тогда я был уверен, что все, кто недавно родил, выглядят как бочки.

— Как папа? — переспрашивает она, собирая кудрявые волосы в высокий хвост, потому что мелкая так и норовит выдрать клок. — Как себя чувствует?

Обычно такие вопросы от посторонних дико раздражают. Стрёмно озвучивать хоть какой-то прогноз. Но от неё почему-то нет. Наоборот. Возможно, потому что этот интерес кажется искренним, а не формальным.

— Собираемся перевозить в кардиоцентр. Сегодня приняли решение.

Аня кивает, потом берёт дочку за ногу, принимается гримасничать и нежно целует в пятку. На мгновение прерывается, чтобы посмотреть на меня и договорить начатое:

— Я приготовила папе паровые котлеты и овощное пюре. Читала в интернете, что ему нужно что-то лёгкое, без соли и жира. Завтра заедет мама, посидит с Алисой, пока я мотнусь в больницу. Расскажешь, куда там заходить?

— Расскажу, — односложно выталкиваю. И, спустя пару секунд, добавляю: — Спасибо.

Аня улыбается и тянет дочку к себе. Щекочет ей живот, ловит руку для поцелуя. Перебирает маленькие пальчики — один за другим. Потом, с тихой гордостью, показывает мне, как Алиса уже уверенно держит голову.

Контакт между нами с женой хромает. Если честно — его вообще нет. Не то чтобы меня это особенно волновало, но на фоне хронического недотраха, на который у меня банально не хватает ни времени, ни возможности, именно сейчас, когда на душе слишком паршиво, её голос и близость пробирают до дрожи, пуская тёплую вибрацию под рёбра и понемногу плавя внутреннее напряжение.

22

После стабилизации состояния отца мы принимаем решение перевезти его в специализированный кардиологический центр.

Это сложная процедура, требующая чёткой координации между больницами, строгого соблюдения медицинских протоколов и участия опытной бригады.

Но этот шаг оправдан хотя бы тем, что в новом учреждении, где работает лучший специалист города, после необходимых обследований смогут оперативно принять решение о хирургическом вмешательстве, чтобы не упустить время и предотвратить повторный приступ.

Мать протягивает мне банковскую карту, когда я собираюсь спуститься на первый этаж для оплаты операции.

Я знаю, что с деньгами у них сейчас туго. Счета отца арестованы, и он не имеет права ими распоряжаться. Получается, что пока основным кормильцем семьи будет мама.

Я решительно отказываюсь и оплачиваю всё со своей карты, где оставалась кое-какая сумма — не сказать, чтобы большая.