Однажды вечером я сидела у окна. За стеклом раскинулся город — огни машин, силуэты людей, чья-то жизнь, полная простых, понятных забот. А я чувствовала себя мертвой — еще дышу, но уже не живу, будто смотрю на мир сквозь толстое, мутное стекло.

По щеке пробежала слеза, и я прошептала:

— Зачем я вернулась? Лучше бы умерла…

И в этот момент воздух дрогнул, замерцал. А после с треском, словно порвалась сама ткань мироздания, пространство прочертил искрящийся овал.

Я подняла глаза в страхе, не понимая, что происходит. И увидела его.

Эларион стоял посреди комнаты, словно призрак, но был до боли реальным. Черный плащ, бледное лицо, в глазах яростный огонь.

Он смотрел на меня. И в его взгляде было все: боль, ярость, любовь, отчаяние, будто он прошел через сотни миров, чтобы найти меня.

— Эларион… — выдохнула я, отводя глаза, кутаясь с головой в колючий плед. — Ты… не должен быть здесь. Ты ведь просто сон, да?

Он шагнул ко мне.

— Ты думаешь, я проломил границу миров для того, чтобы так просто уйти?

— Уйди, — сказала я, отворачиваясь, пряча лицо, чтобы он не видел моих слез. — Пожалуйста. Я не хочу, чтобы ты видел меня такой. Я не верю, что все это по-настоящему. Не мучай меня!

— Я настоящий, — прошептал мужчина, встав на колени передо мной, так близко, что я почувствовала его дыхание. — И мне плевать, какая ты. Я люблю тебя любую. Даже когда ты плачешь или боишься. Даже когда думаешь, что не достойна.

— Я не достойна, — вырвалось у меня. — Я больная. Я умираю.

— Ты все еще жива, — сказал он, хватая меня за руку так крепко, будто боялся, что я исчезну. — И пока дышишь — ты моя, слышишь?

— Ты не должен был приходить. Ты рисковал… — упрямо повторила я, и зарыдала, не в силах больше сдерживаться.

— Я пришел за тобой, — перебил Эларион, обнимая меня. — Я отдал все ради этого. Я почти умер, чтобы найти тебя. И если ты скажешь «уйди» еще раз — я все равно утащу тебя за собой.

Я посмотрела на него сквозь пелену слез. На его дрожащие пальцы, которые все равно держали мою руку крепко. На его родное лицо, твердо сжатые губы, которые я так любила целовать, на горящий решимостью взгляд. И я вдруг поняла — он не уйдет. А я буду просто дурой, если оттолкну его из-за своих страхов.

— Ты… пожертвовал собой? — вырвалось у меня со вздохом.

— Я выбрал тебя, — просто ответил мужчина. — И не жалею.

Он поднял меня на руки, осторожно, будто я была из хрупкого стекла.

— Держись, — прошептал мне. И шагнул к порталу.

Я прижалась к нему.

— Я боюсь..

— Я с тобой, — улыбнулся Эларион.

Мы появились в нашей спальне. Утро мягко заливало комнату, солнечные лучи пробивались сквозь занавески, и где-то за окном щебетали птицы, будто ничего страшного и не случилось.

Владыка положил меня на кровать, не отнимая рук, словно боялся выпустить даже на мгновение.

— Ты вернулась, — прошептал он, гладя мою щеку, и его пальцы были теплыми, живыми, настоящими. — Больше я тебя никуда не отпущу.

Я закрыла глаза и улыбнулась сквозь слезы.

Спасибо, что вернулся за мной. Я… думала, что умру там, в одиночестве. Мне еще никогда не было так страшно.

В этот момент воздух содрогнулся. Кхарос появилась прямо в центре комнаты, и я похолодела, вжавшись в постель.

Эларион закрыл меня собой, схватившись за меч, и тьма тихо засмеялась. Она казалась совсем слабой, ее фигура мерцала, будто сейчас исчезнет.

— Ты… прошел испытание, — прошептала она голосом, похожим на ветер. — Ты отказался от силы. От тьмы. От себя… ради нее.

— Я не отказывался, — сказал Эларион, глядя на нее без ненависти, лишь с усталой решимостью. — Я выбрал ее.

— Ты доказал, что любовь — не слабость, — прошипела она. — Что тьма может служить свету. Прощай, Эларион…

Силуэт Кхарос подернулся дымкой, и черный пепел осыпался на пол. Сквозняк подхватил его и разметал по комнате, будто и не было. А потом я снова услышала шепот, но уже в голове.

— Ты прошел испытание, — теперь голос казался иным, древним и могущественным, словно эхо веков. — И теперь… ты мой хозяин.

Эларион закрыл глаза.

— Я не хочу быть хозяином тьмы, — прошептал он. — Я хочу быть хозяином своего сердца.

И в этот момент тени в комнате успокоились. Они больше не шипели, не рвались наружу. Они дышали, как живые. Как часть нас.