На пороге валялся обгоревший свиток — письмо Алирии. Но теперь к нему был приколот кинжал Кассиана и перчатка Эдрика — символы перемирия.

Кассиан сидел за столом, заваленным картами военных походов, когда Лола вошла без стука.

Её платье, сшитое из полупрозрачного шифона, оставляло больше загадок, чем скрывало. Он не поднял глаз, но пальцы сжали перо так, что чернила брызнули на пергамент, превратив «осаду» в «желание».

Твой долг — спасти королевство от самого себя, — начала она, проводя пальцем по карте, где красным шёлком были отмечены мятежные провинции.

Но как править, если ты даже не понимаешь, чего хочешь?

Он схватил её за запястье, прижимая к краю стола. Карты посыпались на пол, шёлк скользил под босыми ногами.

Ты забыла своё место, — прошипел он, но его губы уже искали её шею, словно пытаясь заглушить правду в поцелуе.

Нет, — Лола откинула голову, позволяя ему кусать ключицу, — ты забыл своё.

Эдрик нашёл её в оранжерее, где воздух был густ от аромата ночных орхидей. Лола, стоя на коленях, пересаживала чертополох в горшок с гербом Алирии.

Садоводство? — Он засмеялся, срывая с её плеча шёлковую накидку. — Новое хобби?

— Искусство выращивать шипы, — поправила она, не оборачиваясь. Его руки обвили её талию, кинжал упёрся в живот.

— Учи меня, — он лизнул её ухо, — как превращать врагов в поклонников.

Лола повернулась, прижимая окровавленный палец (уколотый шипом) к его губам:

— Заставь их жаждать боли, которую ты даришь.

Их поцелуй стал дуэлью — она вела, он следовал, пока они не рухнули на ковёр из лепестков.

Ты пахнешь им, — прошипел он, касаясь языком следа от укуса на её шее — метки Кассиана.

Его трусостью.

— А ТЫ

— пеплом, — ответила Лола.

Когда он вошёл в неё, она шептала на ухо цитаты из трактатов о власти, а он стонал, как будто каждое слово было лаской

Алирия наблюдала за ними через потайное окно. Её ногти впились в подоконник, оставляя борозды в камне.

— Кукловод стала марионеткой, — прошипела она, разбивая флакон с ядом о стену.

Фиалковая жидкость растеклась, рисуя профиль Лолы.

Внизу, в саду, Эдрик смеялся, ловя губами виноградину с груди Лолы.

Ночью Лола пришла к Кассиану, неся фолиант законов с пометками на полях. Он сидел у камина, разглядывая меч отца — тот самый, что убил его мать.

Долг — это не цепь, она села на подлокотник кресла, позволив платью соскользнуть с плеча. — Это выбор.

Он потянул её на колени, книга упала в огонь. Пламя пожирало слова «честь» и «подчинение», пока они целовались — медленно, вдумчиво, как будто каждый прикосновение было аргументом.

Я мог бы казнить тебя за это, — он расстегнул её корсет, губы скользили по линии груди.

Но казнишь себя вместо, — она отвела его руку к своему сердцу, заставив почувствовать бешеный ритм.

Разденься, — приказал он. — Хочу видеть тебя обнаженной. Во всех смыслах.

Я не боюсь обнажать перед тобой ни тело, ни душу, — отошла и встала перед ним Лола, медленно снимая с себя платье.

Кассиан молча подошёл, снял перчатку и провёл голой ладонью по её спине. Шрамы вздрогнули под его прикосновением, будто оживая.

— Этот, — он нажал на след от плети, — ты получила за гордость. А этот... - палец скользнул к ожогу у талии, — за молчание

Лола закусила губу. Его касания были не пыткой — исповедью.

— Теперь твоя очередь, — она повернулась, заставляя его встретиться взглядом. — Покажи свои шрамы

Кассиан замер. Потом рассмеялся, но звук был нервным.

О, это святое! — Он рванул рубашку, обнажив грудь. Шрамы пересекали тело, как дороги на карте безумия. — Видишь? Это — за то, что посмел накормить голодного. А это... - он ткнул в рубец над сердцем, — …. за то, что заплакал на казни матери.

Лола подняла руку. Её пальцы дрогнули в сантиметре от его кожи.

— Можно?

Кассиан кивнул, сжав зубы. Её прикосновение было легче паутины, но он вздрогнул, будто его хлестнули.

Ты носишь их как доспехи, — прошептала она, следуя за линиями шрамов. — Но под ними..

Он схватил её запястье, дыхание спёрло в груди:

Заканчивай.

под ними бьётся сердце. Не чудовища. Мальчика, которого забыли любить.

Кассиан взревел, рванув Лолу к себе. Его поцелуй был ураганом — зубы, язык, ярость. Он прижал её к холодной стене, руки скользили по бёдрам, срывая последние предметы одежды.

Ты хочешь спасти нас? — Он впился губами в её грудь, оставляя синяк-печать. — Мы нет святые, мы — грех, ставший плотью!

Он разложил её тело на столе, как карту, изучая каждую деталь.

Ты дрожишь, — заметил он, проводя языком по внутренней стороне бедра. От нетерпения, — она вцепилась в его волосы.