— Через несколько часов. Но сейчас... сейчас я слаб.

Он откинул голову на стену и закрыл глаза. Я видела, как тяжело он дышит, как вздымается грудь, как кровь продолжает сочиться между моими пальцами.

Я никогда не видела его таким. Слабым. Уязвимым. Обычным человеком, который истекает кровью и не может защитить себя.

— Вадим, — позвала я, но он не ответил.

Его дыхание стало ровнее. Кажется, он терял сознание.

Я сидела рядом с ним неизвестно сколько времени. Минуты? Часы? Луна перемещалась по небу, и её свет проникал сквозь грязное окно, освещая наши силуэты.

Кровь постепенно останавливалась. Я отняла тряпку — рана выглядела чуть меньше, чем раньше. Регенерация работала, но медленно.

Вадим дышал, но не просыпался. В бледном лунном свете его лицо казалось мертвенно-бледным, почти прозрачным. Клыки втянулись, когти исчезли, шерсть на руках пропала. Он выглядел как обычный человек — уставший, израненный, потерянный.

Я осторожно коснулась его щеки. Кожа была холодной.

— Вадим, — прошептала я. — Ты слышишь меня?

Он не шевелился.

Я взяла его за руку — ту, здоровую. Сжала пальцы. Его ладонь была большой, тёплой, несмотря на потерю крови.

— Ты не умрёшь, — сказала я. — Я не позволю.

Я не знала, слышит ли он меня. Но продолжала говорить — тихо, нежно, словно успокаивая ребёнка.

— Ты слишком сильный, чтобы умереть от такого. И я слишком упрямая, чтобы потерять тебя. Мы ведь только начали разбираться в наших отношениях. Ты ещё не научил меня контролировать зверя. Я ещё не доказала тебе, что я не Ирина.

При имени Ирины его брови дрогнули.

— Ты слышишь? — встрепенулась я.

Он что-то прошептал, не открывая глаз. Я наклонилась ближе.

— Не оставляй меня, — разобрала я. — Пожалуйста.

У меня перехватило дыхание. Он просил не оставлять его. Тот самый Вадим, который требовал держаться на расстоянии, который кричал «не подходи ко мне», который угрожал исключением — теперь держался за мою руку и умолял не уходить.

— Не оставлю, — сказала я. — Я здесь.

Я обняла его — осторожно, чтобы не задеть раненое плечо. Он вздохнул и прильнул ко мне, как ребёнок к матери. Его голова легла на моё плечо, дыхание стало ровнее, пульс — спокойнее.

Мы сидели так долго. Луна перемещалась по небу, ночь тянулась бесконечно. Я гладила его волосы, чувствуя, как напряжение постепенно уходит из его тела. Внутренний зверь во мне успокоился, свернулся клубком, греясь о его тепло.

— Вадим, — прошептала я. — Ты не один. Я рядом. Даже если ты отталкиваешь меня, даже если врёшь и скрываешь правду. Я не уйду. Потому что вижу, кто ты на самом деле.

— Кто? — спросил он тихо. Я не поняла, проснулся он или говорил во сне.

— Ты — тот, кто защищает других ценой себя. Ты боишься привязаться, потому что боишься потерять. Ты делаешь больно, чтобы не дать другим сделать больно тебе. Но я не боюсь твоей боли. Я готова разделить её.

Он открыл глаза. Они были серыми — человеческими, усталыми, но в них больше не было льда.

— Виктория, — сказал он. — Ты глупая.

— Знаю.

— И упрямая.

— Тоже знаю.

— И опасная. Для себя в первую очередь.

— Я в курсе.

Он слабо улыбнулся. Впервые я видела его улыбку — не насмешливую, не саркастическую, а настоящую. Тёплую. Почти нежную.

— Спасибо, — сказал он. — Что не ушла.

— Не за что.

Мы помолчали. Потом он попытался встать. Я помогла ему подняться — он опёрся на меня, и мы медленно побрели к выходу.

— Завтра, — сказал он, — всё будет по-другому.

— В каком смысле?

— В прямом. Я больше не буду прятаться. И учить тебя буду по-настоящему.

— А наши отношения? — спросила я, не уточняя, какие именно.

— Посмотрим, — ответил он. — Но холодной войны больше не будет.

Я кивнула. Этого было достаточно.

Мы дошли до его апартаментов. Я помогла ему лечь на диван, перевязала рану свежими бинтами (нашлись в его аптечке), дала обезболивающее.

— Ты можешь идти, — сказал он, когда я укрыла его пледом. — Алина, наверное, волнуется.

— Алина на свидании. Она не заметит моего отсутствия.

— Всё равно иди. Здесь опасно.

— Здесь я в безопасности, — возразила я. — Рядом с тобой.

Он не нашёлся, что ответить.