— Может, твои чувства — не слабость, а сила? — предположила я. — Может, именно они помогут тебе сделать то, что ты не смог сделать тогда?

— Не знаю. — Он открыл глаза. — Я никогда не пробовал любить и сражаться одновременно. Но, возможно, пришло время попробовать.

— Согласись, — я улыбнулась. — Это лучше, чем убивать меня или превращать в рабыню.

— Ты никогда не была рабыней, Виктория. И никогда не будешь. Даже если ты моя слабость — это моя проблема, не твоя.

Я убрала руку с его плеча. Он вздохнул — с облегчением или сожалением? Я не поняла.

— Тебе нужно поесть, — сказала я, вставая. — Я приготовлю. Где у тебя кухня?

— За ширмой. Но я не голоден.

— А я не спрашиваю.

Я ушла на кухню, оставив его лежать. В холодильнике нашлись яйца, хлеб, сыр, помидоры. Я сделала яичницу с тостами, заварила чай. Поставила всё на поднос и вернулась к дивану.

— Ешь, — приказала я.

Вадим послушно сел, взял вилку. Я смотрела, как он ест — медленно, без аппетита, но без отвращения. Он выглядел почти нормальным. Почти человеком.

— Спасибо, — сказал он, когда опустошил тарелку.

— Пожалуйста.

— Ты хорошо готовишь.

— Это яичница. Её даже ребёнок приготовит.

— Всё равно.

Он отставил поднос и откинулся на подушку.

— Тебе пора идти, — сказал он. — У тебя пары через час.

— Я не пойду.

— Что значит "не пойду"?

— Значит, что я остаюсь здесь. С тобой.

— Виктория...

— Не спорь. Ты ранен, тебе нужен уход. И я не оставлю тебя одного.

Он хотел возразить, но я предостерегающе подняла палец.

— Я сказала — не спорь.

Он замолчал.

Я взяла стул, села рядом с диваном, поджав ноги. Достала телефон, написала Алине: «Я у Фролова. Он ранен. Вернусь вечером. Не волнуйся». Алина ответила смайликом-шоком и кучей вопросов, но я отключила звук.

— Ты серьёзно решила остаться? — спросил Вадим.

— Серьёзно.

— Ты в опасности.

— Я уже в опасности с того момента, как проснулась и обнаружила царапины на стене. Рядом с тобой я чувствую себя в безопасности. Хотя ты говоришь, что я твоя слабость. Как-то парадоксально.

— Не парадоксально, — он покачал головой. — Ты делаешь меня слабым, но при этом сильным одновременно. Я не понимаю, как это работает.

— Я тоже. Но, наверное, так и должно быть. Настоящая сила — не в умении держать дистанцию. А в умении быть уязвимым и при этом не сломаться.

Он усмехнулся.

— Ты философ.

— Я художник. Мы все немного философы.

Он закрыл глаза. Я думала, что он уснул, но он вдруг спросил:

— Ты не боишься, что я превращусь?

— В зверя? Не боишься?

— Не боюсь.

— Вру.

— Немного боюсь, — призналась я. — Но не тебя. Себя. Что я не смогу тебя остановить.

— Сможешь. — Он открыл глаза. — Ты уже доказала. Твоё прикосновение — лучшее успокоительное.

— Это хорошо.

— Это опасно. Если враги узнают, что ты можешь управлять мной...

— Я не управляю тобой. Я просто... помогаю тебе успокоиться.

— Для врагов это одно и то же.

Я вздохнула.

— Тогда будем держать это в тайне.

— Договорились.

Мы помолчали. Потом Вадим сказал:

— Спасибо, что не ушла.

— Я уже говорила: не за что.

— Всё равно спасибо.

Я взяла его за руку — ту, здоровую. Он не отдернул.

Так мы и сидели — держась за руки в полумраке его апартаментов, — пока солнце за окном поднималось всё выше.

Граница была сломана.

И ни один из нас не жалел об этом.

К вечеру Вадим окреп настолько, что смог встать и пройтись по комнате.

— Заживает, — сказал он, разминая плечо. — К утру буду как новый.

— Отлично. — Я убрала аптечку. — Тогда завтра возобновим занятия?

— Завтра — да. Но сегодня...

Он замолчал. Я вопросительно подняла бровь.

— Сегодня я хотел бы... поговорить. Без уроков, без теории.

— О чём?

— О нас.

Я замерла.

— Что именно ты хочешь обсудить?

— Наши отношения. — Он сел в кресло, жестом приглашая меня сесть напротив. — Мы больше не учитель и студентка. Мы не враги. Мы даже не друзья. Мы... что-то другое. Я не знаю, как это назвать.

— Я тоже не знаю, — призналась я. — Но я знаю, что не хочу, чтобы это прекращалось.

— И я. Но это опасно.

— Всё опасно. Жизнь опасна.