— Я на грани, — сказал он и открыл глаза. В них снова горело золото — тускло, слабо, но от этого не менее пугающе. — Твой запах, твоя близость... они сводят меня с ума. Я пытаюсь держать контроль, но после потери крови... сложнее.

— Что я могу сделать?

— Уйди, — прошептал он. — Пожалуйста. Уйди, пока я ещё могу говорить по-человечески.

Я не двинулась с места.

— Виктория, — его голос стал ниже, вибрирующе. — Я не шучу. Если ты останешься, я могу...

— Что? Что ты можешь?

— Причинить тебе боль. Или хуже.

— Ты не причинишь.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я знаю тебя.

Он зарычал — глухо, отчаянно. Его пальцы вцепились в край дивана, побелели.

— Пожалуйста, — повторил он.

Я не ушла. Вместо этого я положила руку ему на плечо — то самое, здоровое. Легко, почти невесомо.

Его дыхание, до этого прерывистое и частое, вдруг выровнялось. Напряжение в мышцах спало, золото в глазах померкло, уступая место привычной серой глубине. Он выдохнул — долго, протяжно, как будто выпускал из лёгких всю боль мира.

— Ты... — прошептал он. — Как ты это делаешь?

— Не знаю. — Я не убирала руку. — Может, это тоже часть связи.

— Ты моя слабость, — сказал он, и в его голосе не было обвинения. Только констатация факта. Грустная, безнадёжная. — Ты делаешь меня слабым, Виктория. Я не могу защищать тебя, когда ты рядом, потому что мои мысли заняты тобой. Я не могу думать ни о чём, кроме твоего запаха, твоего тепла, твоего голоса.

— Это плохо?

— Для хранителя — да. Слабость — это смерть. Моя или тех, кого я обязан защищать.

— А для человека?

Он поднял на меня глаза. В них было отчаяние.

— Для человека — это любовь.

Сердце пропустило удар.

— Ты… ты любишь меня? — спросила я, еле выговаривая слова.

— Не знаю, — он покачал головой. — Может, это просто зависимость. Может, твоя аура действует как наркотик. Но когда ты рядом, я чувствую себя живым. Когда ты уходишь — я умираю.

— Вадим...

— Ты моя слабость, — повторил он. — И поэтому я должен держаться от тебя подальше. Ради твоей же безопасности.

— А если я не хочу? Если я не боюсь?

— Тогда ты глупая.

— Ты уже это говорил.

— И повторю. — Он попытался приподняться, но я мягко надавила ему на плечо, удерживая на месте.

— Лежи, — приказала я. — Ты ранен.

— Я в порядке.

— Не в порядке. У тебя была серебряная заноза в плече, ты потерял много крови, и ты едва не превратился в зверя. Так что лежи и не рыпайся.

Он посмотрел на меня с удивлением. Кажется, не привык, чтобы ему приказывали.

— Ты изменилась, — сказал он.

— Изменилась.

— Стала смелее.

— Спасибо тебе.

Мои пальцы всё ещё лежали на его плече, и я чувствовала, как под кожей бьётся его пульс — ровный, успокаивающийся. Моя собственная тревога утихала с каждым его вдохом.

— Тебе идёт, — сказал он. — Смелость.

— А тебе идёт быть раненым и беспомощным, — усмехнулась я. — Впервые ты не выглядишь как ледяная глыба.

— Ледяная глыба? — Он слабо улыбнулся. — Обидно.

— Но правда.

Мы помолчали. Тишина была тёплой, почти домашней. Я чувствовала, как между нами рушится последняя преграда — та самая граница в три метра, которую он установил в первый день.

— Граница сломана, — сказала я, озвучивая свою мысль.

— Сломана, — подтвердил он. — И я не знаю, смогу ли восстановить её.

— А нужно?

Он долго смотрел на меня. Потом покачал головой.

— Не нужно. Теперь поздно.

— Расскажи мне про Ирину, — попросила я, когда пауза затянулась.

— Зачем?

— Хочу понять. Почему ты так боишься привязаться?

Он закрыл глаза. Я думала, он не ответит, но он заговорил.

— Ирина была перевёртышем, как ты. Я был молод, самоуверен, думал, что смогу её защитить. Но я слишком сильно к ней привязался. Слишком сильно любил. И из-за этого стал уязвим. Её враги использовали меня — сделали так, что я не смог прийти на помощь в решающий момент. Её убили. На моих глазах.

Он замолчал. Я ждала.

— После этого я поклялся больше никогда не привязываться. Не любить. Не подпускать никого близко. Я стал тем, кем ты меня знаешь — холодным, жестоким, безэмоциональным. Это помогало. До тех пор, пока не появилась ты.

— Я не Ирина, — сказала я.

— Знаю. Ты другая. Сильнее. Упрямее. Но страх остался. Я боюсь, что история повторится. Что я не смогу тебя защитить из-за собственных чувств.