Крис задержал на мне недоверчивый взгляд, затем всё же кивнул и отступил, но не сел сразу в экипаж.

Я чувствовала его взгляд между лопаток, когда шла к дому, поднималась на крыльцо и открывала дверь.

Наружу вырвалось тепло и окутало лицо. Я закрыла за собой дверь, на секунду прислонилась к ней спиной, переводя дыхание. Сняла пальто и повесила его.

Стянув сапоги, поставила их на коврик и прошла в кухню, но она оказалась пустой. Ни Эдвины, ни Флоренс.

Только тёплый свет, потрескивающие поленья в печи, чистый стол и тишина, которая вдруг показалась зловещей.

Как-то странно. Вроде бы ещё рано ложиться спать. Нахмурившись, я подошла к окну и бросила взгляд на Кристиана. Он как раз стоял у распахнутой дверцы экипажа и смотрел на меня.

Несколько секунд длился наш зрительный контакт, а потом я задёрнула штору и прикрыла веки. Что-то не так, и дело не только в моём отношении к нему.

Меня настораживала тишина. Никогда не любила её. В прежней жизни, приходя домой, всегда включала радио-колонку. Не ради музыки — ради создания шума и ощущения уюта.

Снаружи донёсся скрип колёс — экипаж тронулся, звук медленно удалялся, растворяясь в студёном вечернем воздухе.

Мысль пронзила молнией — Эдвине стало хуже! Я заметалась на месте и бросилась в коридор, но вдруг почувствовала странный запах и замерла, принюхалась.

Он был едва уловимым, но совершенно неуместным — не похожим ни на еду, ни на дым, ни на что-либо знакомое. В нём угадывалось что-то смолянисто-травянистое, а в следующую секунду я уловила, как он…. обволакивает сознание.

Нахмурилась, неосознанно вдохнула глубже и ощутила, как перед глазами начинает темнеть. Какого…

Оттолкнулась от стены и заставила себя идти дальше, хотя ноги подкашивались с каждым шагом, а тело словно переставало мне принадлежать, становясь тяжёлым, неповоротливым.

Движения выходили медлительными, какими-то заторможенными.

— Тётушка?.. — позвала я и закашлялась. — Флоренс?..

Дом ответил тишиной. Пульс заколотился в ушах.

Если бы здесь был газ, я бы без колебаний списала и этот странный запах, и нарастающее головокружение, и внезапную слабость именно на утечку.

Но газа в доме не было.

Я медленно продвигалась вперёд, ведя ладонью по стене, чтобы не потерять равновесие, пока не добралась до спальни Эдвины. Дверь оказалась приоткрыта, и, толкнув её плечом, я заглянула внутрь.

Тётя лежала на кровати, укрытая до плеч, и на первый взгляд казалось, что она просто спит. Но стоило глазам привыкнуть к тусклому лунному свету, льющемуся из окна, как сердце боязливо сжалось.

Её лицо выглядело не просто бледным, а болезненно осунувшимся, почти безжизненным, а дыхание — едва уловимым. Казалось, каждый вдох давался ей с усилием, которого не должно быть у человека, просто уставшего за день.

— Тётушка… — повторила я уже тише, но она не откликнулась, не пошевелилась, и это неподвижное спокойствие показалось неправильным.

Я постояла ещё мгновение и тряхнула головой. Шагнула в её спальню. Подошла ближе и коснулась лба — жара у неё не было. Тогда что же?

Эдвина застонала во сне, повернув голову на подушке, и отмахнулась от меня рукой. Шёпотом извинившись, я попятилась к двери, пытаясь убедить себя, что её странный вид — лишь следствие моей собственной слабости и дурного самочувствия.

А затем направилась дальше, чувствуя, как в голове всё сильнее нарастает гул.

Дверь в мою спальню была распахнута настежь, и это сразу насторожило.

На кровати лежал раскрытый саквояж — тот, с которым Флоренс сбежала с ярмарки.

Я подошла ближе, запинаясь об угол ковра, не чувствуя ног, и заглянула внутрь, стараясь сосредоточиться, несмотря на расплывающиеся очертания.

Внутри лежали флаконы — несколько, аккуратно разложенных, но пустых. И всё же на дне каждого оставался тёмный, мутный осадок.

Я не решилась к ним прикоснуться. Даже мысль об этом вызвала отторжение. Внутренний голос завопил в панике, предчувствуя беду.